Жена мертвеца

Зарубин Александр

– Ах ты ж гадость! – рявкнул Григорий

Подхватил с земли длинную, тонкую жердь. Хватил с маха – ближайший цветок отшатнулся, противно заверещал и лопнул в облаке искр. Второй прянул, выбросив кинжал-соцветие, одним ударом развалив деревяшку напополам. Выпрямился, угрожающе подняв на Григория лепестки. Ещё три ползли, извиваясь, по сторонам, вереща и озаряя землю вокруг призрачным лиловым сиянием. Звон в ушах – снова, неслышный, отчаянный крик:

«Берегись!»

Григорий отпрыгнул. Там, где он стоял только что – развернулся из лиловой искры новый цветок, встал, вереща, подняв меж лепестков острые кинжалы-соцветия.

– Да мать же твою! – прошипел Григорий, снова отскакивая.

Охнул,

взмахнул руками – сапог с противным скрежетом проехал по мокрой земле. Адский цветок бросил вперёд лепестки. Меж ушей – снова, срываясь на визг, забился, заорал Катькин голос.

– Да гори ж ты!.. – рявкнул в сердцах Григорий.

Внезапно у него на ладони сверкнул рыжий огонь. Сверкнул, загорелся яркой, оранжевой искрой, слетел на адский цветок. Тот упал, вереща. Мышь-демон закрутился, выжигая его. Поднялся, умываясь, на лапы.

– Хороший...

Другой цветок выбросил соцветие, пытаясь достать мышь жалом – клинком. Не достал. Григорий, опомнившись, сорвал пояс, раскрутил в воздухе. Тяжёлая пряжка встретила в полёте цветок, разбила его, рассекла и развалила на части. Тот смешно, на свиной манер хрюкнул и тоже опал, дрогнул и рассыпался волной тонкой, удушливой пыли.

– Ага! – зло рявкнул Григорий, пытаясь достать пряжкой с размаху оставшиеся два хищных цвета.

Не вышло – те отшатнулись синхронно, пропуская свистящую медь над собой. Также синхронно бросили цветы-жала вперёд. Одно распороло отстёгнутый – слава богу – рукав, второе упало, взрыв клинком-когтем землю. И выпрямилось, свистнув в пяди от носка сапога. Пошла искать, закрутила в воздухе лепестками. Противный и сладкий запах ударил в ноздри, волной. Цветы загорелись опять, края их вспыхнули, засияли лиловым призрачным пламенем.

Мышь-демон пискнула, подобравшись опять для прыжка. Григорий упёрся, пошёл снова раскручивать над головой свистящую медную пряжку. Внезапно в ушах – опять крик-звон Катерины, по коже – сухой ветер, волной. Ледяной, холодный. Цветы заверещали, закрутились как бешеные на стеблях, поворачивая в небо жала соцветий. Ледяной вихрь свистнул и одно распалось, лишь пыль взлетела в небо кружась. Последний цветок заверещал, забился и умер, распоротый напополам. Серебристым клинком – пальцем парящей над речной водой Морены.

Туманный демон еретиков замер, поднявшись в воздух, шесть стрекозиных крыльев держали его над водой. Поднял руку с длинными пальцами-лезвиями. Четырьмя и один обломан у середины.

– Здрастье... ни к селу ни к городу брякнул Григорий.

Одёрнул висящий пояс, наклонился, не думая – наклонился, сгрёб в ладони огненную мышь. Морена – тоже боевой демон еретиков, её изломанная призрачная фигура беззвучно парила, и сквозь неё просвечивали волны Суры. Мерцала лунным светом, переливаясь, ледяная крошка, летела с демона на землю искрясь. Глаза её – две тёмные точки, глубокие, не отражающие свет. Они мигнули – закрылись и открылись на миг. Холодная тварь повернулась, паря бесшумно на радужных крыльях. Замерла, смотря мимо Григория, вдаль, уставившись на тонкий шпиль башни призыва. Подняла палец-коготь вверх. И растаяла, исчезла без звука.

– Вторая стража ночи, ясно, все добрые люди спят! – где-то у рогатки, вдали, проорал сонным голосом караульщик.

Григорию осталось лишь выругаться – не выбирая слов, цветистым жилецким матом.

Катерина – звоном прямо между ушей – повторяла особо запоминающиеся фразы.

– Кать, что это было? – спросил Григорий, с трудом, но загоняя на место ремень.

Нашёл сухую ветку на дереве, скормил огненному мышу. Тот фыркнул беззвучно, пустив на ладонь сноп тёплых, не обжигающих искр.

«Это... Гришь, погоди. Призыватель должен быть где-то рядом».

– Насколько

рядом? – спросил Григорий.

Умудрившись одновременно застегнуть пояс, отпрыгнуть заячьим скоком в кусты и оглядеться, провести взглядом вдоль берега. Тёмная стена косогора, деревья – чёрные, шелестящие на ветру контуры и тишина. Городская, шипящая в ушах тишина.

«Вроде бы... Даже теоретически, это сложный вопрос... У меня лично при жизни получалось с трёх вёрст. Но новичку надо быть в прямой видимости».

– Ну тогда...

Григорий огляделся снова, прислушался. Вроде услышал чьи-то шаги. Точно – шаги впереди, мягкий шелест сапог по мокрому косогору. Выхватил нож-засапожник, рванулся бегом на звук. Вдалеке кто-то чертыхнулся и побежал. Шлёпнулся, был слышен глухой звук удара, ругательство, треск ветвей. Собачий, тревожный лай. Ленивый, впрочем, на своего, для порядка. Через мгновение собака облаяла уже Григория – уже не так, а яростно, как чужака, сурово и со знанием дела. Григорий отшатнулся, оглядел слободской, крепкий, без видимых дырок забор. Леший знает чей за ним дом – Григорий почесал дважды в затылке, пытаясь вспомнить план слободы, но так ничего путного и не вспомнил. Пара полусмытых следов на земле, в одном острый нос сапога чётко врезался в землю. Тоже мимо, такие здесь почти что у всех.

– Катя, не видела, кто это был?

В ответ прозвенело виновато между ушей:

«Нет, извини. Не догадалась».

– Ладно, – проворчал Григорий, пошёл обратно по следам остроносых сапог. И тут поймал снова, то, что франкские лекари зовут дежавю. Вроде на тех же кустах, что и в прошлый раз, когда ловили Жиряту-варнака. Хорошие кусты, колючие, острые – они взяли клок от кафтана тогда. А сейчас им на шипы попалась золочёная, тонкая нитка.

Где-то, спустя полчаса, поломав в сердцах пару ни в чём не повинных деревьев и едва не поймав башкой пулю от самопала – караул у затона, да мать их растак, угораздило же мужиков проснуться не вовремя. Короче, где-то спустя полчаса слегка успокоившийся, и порядком уставший Григорий сел на камень у тёмной воды, набил трубку и начал думать.

«Наконец-то…» – прозвенел в голове призрачный голос. Ехидно так.

Григорий степенно проигнорировал. Собачий лай, ленивый, как на знакомого, и яркая нитка от щегольского кафтана с золотым тонким шитьём складывались в Сеньку мать его Дурова, целовальника. Увидел, получается, Григория в университете, метнулся – речник благо, ему волшебный сом без надобности – обратно, взвёл колдовскую засаду. Зачем и как? Непонятно, но никуда не денется – на допросе расскажет зачем. Как допросить? Тут Григорий затянулся, выдохнул клубок ароматного дыма из трубки, понял, что просто вломится, размахивая царёвой пайцзой – дело глупейшее. Дуров – это не Охрим, давно пропивший достоинство человеческое. И не богатый, но отколовшийся от «обчества» варнак Жирята. Тут на крик мигом подвалят десяток-другой целовальников, дружков Стеньки по ночной страже, и пайцза не сильно их впечатлит. В реке её сому показывать, разве что, а он читать не умеет. Взять своих из жильцов, да побольше и боярина уговорить для почёта? Ага, щас, слободские такую компанию ещё на рогатках увидят, вполне резонно решат, что власть приехала печные трубы и бани для безопасности проверять и пойдут, по обычаю, встречать гостей дорогих стенкой на стенку. Речной на жилецкую, получится весело, конечно, но... Ладно, в любом случае – не вечно же Стенька будет сидеть в слободе. А если даже и будет, то... Григорий повернулся, окинул взглядом тёмные деревья на косогоре, потом чёрную воду Сары-реки. Улыбнулся, взлохматив усы. Как там боярич младший, Павел Колычев говорил? Будет из Стеньки хороший сюжет для франкского романа. Ладно, пока подождёт. Пока...