Жена мертвеца
Шрифт:
– Ладно, не буду, – беззвучно хохотнул в ответ Григорий.
И раз подвернулся случай и освещение – ещё раз, аккуратно осмотрел комнаты. Вроде ничего. Листы бумаги, записи, карты и схемы – незнакомые, они могли быть чем угодно, от еретических заклинаний до чертежей самогонного аппарата. Вспомнил Варварины наставления, поискал что-то похожее на «хрень на восемь лучей» и «знак куфра». Нашёл фляжку коньяка в нише под окном-розеткой. Ухмыльнулся: хорошо, мол, живёт научная братия. Хлопнул пробкой, понюхал терпкий выдержанный аромат. Поднял глаза, увидел, как по витражным стёклам заплясали радужные огни. Призрачные, холодные огни всех цветов, дрожащие и тонкие как крылья бабочки. Голос Катерины, тонкий призрачный звон по ушам. Григорий хмыкнув, прикинул –
Ладно, по уму здесь было больше нечего ловить. Вышел с кафедры, спустился. В библиотеке стояла мёртвая тишина, и ночь за окном плескалась электрическим, волшебным сиянием.
Лунные шары трещали, заливая университет потоками призрачного света, он плескался, вязнул в тумане, не касаясь земли. Туча зацепилась, укутала верхушку громовой башни – ангелы на её вершине погасли, решётчатая стальная громада стояла тёмной, лишь у основания – лазоревые огоньки конденсаторов мерцали, отдавая лунным шарами накопленные за день энергии. Где-то в окнах ещё горели жёлтым светом огни. Певчая птица упала Григорию на плечо. Голосом Варвары пропела, что поздно, мол. Жду завтра, и вообще – Григорий, плохой кавалер, мог бы заодно и накормить голодную даму. Раскатистый звонкий смешок на два голоса – чирикающий и тонкий птицы в уши, Катькин звенящий – прямо между ушей. Григорий усмехнулся, помотал уставшей за день головой.
В университете сегодня было больше нечего ловить
Ну, кроме сома, перевёзшего Григория обратно в заречье.
Глава 11
Сонный по темноте ветерок тянул уже почти-ночной прохладой от реки, рябью мутя водное зеркало, где в тёмной глубине тонули первые робкие звёзды. Сом мягко ткнулся носом в песчаный берег, раздвинул осоку и камыши, фыркнул, взбаламутив под ногами сизую в сумерках холодную воду. Григорий перепрыгнул, поскользнулся, взмахнул руками, но устоял. От затона – протяжный, долгий крик:
– Сто-ой, хто кто идёть!
Сверху из слободы эхом откликнулся ночной караульный:
– Всё споко-о-ойно…
Крики пролетели, растворившись в плеске воды. Далеко... Тёмные липы шумели над косогором, кривые ивы склонялись, роняя листья, они плыли, качаясь, потоком по тёмной, холодной воде. На север, а ветер у самого горизонта гнал навстречу им облака. Низкие осенние облака, и кривая луна легонько серебрила их тяжёлые, налитые дождём брюха. Но сюда, к городу и к речной слободе облака пока не дошли. Так и висели пока где-то у горизонта, лишь пугая назавтра плохой и дождливой погодой.
Григорий огляделся – волшебный сом вынес его обратно, к слободе речников. Тропка к дому Катерины, над рекой, за затоном – таял, растекаясь пластами, сизый волшебный туман.
«Ну, будет местным ещё одна сказочка про злого финского колдуна», – подумал Григорий.
Потянулся в карман, набил трубку. Черкнул огнивом раз и другой – тщетно, промокший трут не хотел хватать искру и загораться. Хотел было выругаться и не успел. Мышь-демон высунул из рукава острый нос, вспыхнул в ночи тёплой оранжевой искрой. Трубка зажглась об неё, сизый дым, клубясь, поплыл над рекою.
– Итак, – Григорий, глядя, как ветер разматывает и несёт к югу невесомые сизые струйки, с чего-то начал рассуждать вслух. Словно рядом стоял ещё человек и по реке бежали солнечные зайчики… Хотя с чего бы, вечер сейчас? – Итак, чего мы имеем? А ничего. Что Сенька Дуров крутится в Университете, чего-то избегая там тебя, Катенька. Как сказал майнхерр Мюллер – даже прятался там от тебя. И от меня. А в слободе-то наоборот был, борзый. И ещё, все говорят – и Пауль, и Колычев, что той ночью всё было тихо, вот только мамонт ругался непонятно зачем. Варвара обещалась узнать, на что его чаровали. Надеюсь, узнала и завтра расскажет. Что ещё? Что ты, Катька, работала на литературной кафедре у младшего Колычева, и что его помощник ругался с тобою порой и даже в сердцах обвинял в такфиризме. Судя
«Чтоб с ушами. Лохматую. Совсем на медведя будешь похож». – малиновым колокольчиком прозвенел меж ушей смешок Катерины.
Григорий невольно улыбнулся, посмотрел в небо, улыбнулся точёному профилю – дымной серебряной нитью плывущему на фоне туч. Вроде и Катька улыбнулась ему. Затянулся снова.
Отсыревшая трубка хлюпала и немилосердно горчила, Григорий сплюнул в сердцах. Выколотил её об каблук, продул, потянулся – убрать в карман. Нащупал там что-то хрустящее, вытянул, глянул при свете луны. Листы. Сложенные и смятые как попало листы, почти случайно прихваченные на кафедре Колычева. Один сверху – белый, гладкий, не бумага – пергамент, судя по размерам вырванный из книги еретиков. Типографские буквы соскоблены, что-то написано поверх от руки. Видеть бы что... Мышь-демон фыркнула, почуяв его мысль. Вылезла на рукав кафтана, обдав мягким теплом плечо. Вспыхнула на миг, бросив на лист луч яркого жёлтого света. Буквы сложились в слова:
«Здравствуй, милая доченька»…
Ой.
– Это то, что я думаю, Кать?
Судя по тому, как малиновый звон голоса мигом сменился на тяжёлый, надрывный плач – таки да. В карман у Григория каким-то дьявольским колдовством завалилось ответное письмо Катерине из Трёхзамкового города.
«Григорий, берегись. Замри, не двигайся Бога ради!»
Голос Катерины промеж ушей – взорвался вдруг, зазвенел диким тревожным набатом. Григорий послушно замер, каким-то чудом не дёрнувшись, осторожно поведя взглядом по сторонам. Запах ударил в нос – перебивая речную сырость и полночную, осеннюю хмарь тягучий и сладкий, скребущий по ноздрям запах. Неслышный голос – не Катерины, протяжный, булькающий звук – прошёл иглой по ушам. Под ногами – лиловые, трепещущее огоньки. Они выросли на глазах, развернулись в цветы с влажными, мясистыми лепестками. Заверещали, заскрежетали, махая листьями. По соцветьям вспыхнул лиловый, противный для глаза огонь. Тонкие ножки, мясистые, горящие огнём лепестки. И кривой, острый клык-кинжал вместо соцветия. Ростки поднялись на глазах, распрямились на тонких и гибких стеблях. Пошли кружиться, поводя и махая в воздухе лепестками, словно принюхиваясь – и капли влаги дрожали на острых иглах клинков-соцветий. Когда лепестки сталкивались – раздавался противный, скребущий по ушам звук.
– Что за хрень? – спросил оторопело Григорий, глядя, как цветы его окружают.
Как ходят, махая лепестками, вокруг, светясь и ощупывая воздух. Кольцо сужалось, и голос Катерины между ушей мешался с верещанием цветов, звенел тревожным, надтреснутым звоном.
«О Господи, Господи, нет!.. Не здесь!.. Лоза Азура...»
Григорий вздрогнул – вспомнив рассказ о гибели Тулунбековых. Лоза, погубившая Андрея и едва не доставшая Катерину в тот день. Вот она какая, выходит, боевой демон еретиков. Ещё один. И...
Вновь голос Катерины между ушей. Слава богу, собравшийся уже, холодный и сильный голос:
«Так, Григорий, готовься прыгать. И скажи... Хотя нет, не сможешь, дай я сама...»
Челюсть вдруг занемела, из горла сам собой рванулся непредставимый, непередаваемый человеческим голосом звук. Булькающий, тяжёлый, оставивший запах тины и тяжесть внизу живота. Он протёк по воздуху, хлестнул лозу как кнутом. Та замахала соцветьями, вспыхнула и заверещала, опустив кинжалы-цветы. На миг освободился проход, и Григорий прыгнул туда. С места, прыгнул, прокатился кубарем по земле. Вскочил, оглядываясь – лоза позади него. Выпрямилась уже, вновь тянулась к нему, сияя лиловым в ночи и махая тошнотворно воняющими лепестками.