Жена Дроу
Шрифт:
— Противная жаба, — барон поплотнее закутался в плед. — И ведь ничего ей не сделается. Это она распустила слух, что я и Элейн согрешили. Эта дрянь явилась ко мне, как-то ночной порой, вздумав пугать. Она видите ли решила, что я куплю ее молчание, тут же сделав баронессой, а когда я, рассвирепев, вышвырнул ее за дверь, налгала Элейн, будто эту ночь провела со мной. Бедная девочка была так оскорблена, что спряталась от меня в монастыре, даже не дав мне объясниться. Вижу ты, монашка, потрясена моей откровенностью.
— Я… я больше потрясена благородством матери Петры, — выдавила из себя Ника.
—
Ника кивнула.
— И что она говорит об этом?
– допытывался барон с заметным интересом.
— Она понимает…
— Что она понимает?!
– взорвался барон, тут же закашлявшись. — Понимает ли, что разбила мне сердце, исковеркала всю жизнь… Вот во что я превратился — сдавленно прохрипел он.
Старый слуга поспешил поднести ему кубок к которому старик жадно припал.
— Вылечишь мою дочь?
– требовательно спросил он, вернув кубок слуге.
Ника не спешила с ответом. Она пока ничего не могла обещать, не увидев прежде больную.
— Ну?
– поторопил ее с ответом барон.
— Господин, мать Петра, рекомендуя сию сестру, всячески хвалила ее…- выступил вперед отец Фарф.
— Если ты поднимешь мою дочь, — продолжал барон, не обращая на священника внимания, пристально глядя на Нику, — я щедро одарю тебя и твою обитель.
— Я сделаю все, что будет в моих силах и с помощью молитв, надеюсь…
— Поменьше трать время на молитвы и побольше уделяй его моей дочери. Ступай… - слабо махнул он иссохшей рукой и устало опустив голову на грудь, кажется, тут же, уснул. Старый слуга жестом дал знать, чтобы они покинули покои барона и вышел следом за ними.
— Боже, боже! За что на нас такая напасть? — дрожащим, от сдерживаемых рыданий, голосом сокрушался отец Фарф в отчаянии стиснув ладони. — Чем мы прогневали тебя так, Боже!
— Тихо, ты… - сердито оборвал его причитания одноглазый слуга, взглянув на Нику. — Скрепи свое сердце и положись на волю Вседержителя.
— Но, как… как… - простонал священник. — Сначала малышка Айвен и вот теперь господин…
— Успокойся, говорю я. Мало нам напастей, так еще слушай тут твое хныканье
Видимо отповедь верного слуги привела в чувство впечатлительного отца Фарфа.
— Да… ты прав, друг мой, — взял он себя в руки. — Лучше не тратить понапрасну времени и силы на бесплодные жалобы, а горячо помолиться за обоих несчастных.
— Ну вот и ладно… вот и хорошо… - смягчился слуга, сменив суровый тон на сочувственный.
Отец Фарф, подобрав рясу, тихо причитая и качая головой, начал осторожно спускаться по ступеням вниз, а слуга поманил Нику за собой, ступив на ступеньку ведущую на верх.
— А как же хозяйка ?
– вдруг ворчливо заметил, обернувшийся к ним отец Фарф. — Ей бы тоже надобно представить монахиню.
— Смотри-ка, спохватился, — фыркнул слуга, — а то бы я без тебя не знал, что мне надлежит делать? Госпожа велела ее не беспокоить. Примет завтра поутру.
С досадой отмахнувшись от него, священник застучал деревянными подошвами вниз по лестнице. А Ника поднялась за слугой наверх, с интересом приглядываясь к нему.
Старый слуга носил крашенные домотканые
Мрачное, холодное место, больное нутро, червоточина, что скрывал суровый замок. И как-то не удивляло, странное бесчувствие, случившееся с юной Айвен. Ника подспудно склонялась к тому, что причина ее болезни имеет больше психологическую подоплеку. Суровая обстановка, угрюмый, не ласковый отец, равнодушная мачеха с потухшим взором. Не удивительно, что чувствительная психика девушки отказалась от такой действительности, впав в полное бесчувствие. Кто знает, может сейчас девочка спит и видит волшебные яркие сны и не будет ли жестокостью, пробуждать ее от них. Мать Петра права, ее нужно увезти в монастырь, а оттуда, когда она пойдет на поправку, дальше на юг, в Иссельрин. Герцог с радостью примет к своему двору дочь барона Репрок и позаботится о ее будущем.
Наконец они поднялись на площадку и остановились перед дверью, ничем не отличающуюся от дверей покоев барона. В эту дверь старый солдат даже не удосужился постучать, а лишь приоткрыл ее, позвав:
— Христина, если ты здесь, выйди ко мне?
— Где ж мне еще быть, как не при госпоже?
– отозвался звонкий женский голос. — А ты, Криспин, не стоял бы на пороге, а прошел бы сюда, да не держал дверь открытой.
— Слыхала — отец Фарф вернулся?
— Объявился, значит, старый упрямец?
— Да не один. Так что выйди и прими гостью, как подобает.
В дверь выглянула женщина, чье лицо выражало жгучее любопытство. “Вот он, источник всех здешних слухов и сплетен” - поняла Ника, глядя на круглое, простое лицо с ямочками на щеках, с темными живыми глазами и пухлыми губами.
Голову женщины покрывал, повязанный платок, свисающий сзади свободными складками до самого пояса. Открыв дверь она вышла к ним. Ее полную фигуру обтягивало темно коричневое домотканое платье со шнуровкой, шедшей не только по вороту, но и по боковым швам платья и по проймам рукавов. Сквозь эти шнуровки и из-за ворота, виднелась холщовая выбеленная рубаха, а вокруг крепкой талии был повязан длинный, запятнанный передник. Эта Христина была, кажется, из числа тех добрых женщин у которых, за чтобы они не взялись, все горело в руках, начиная от выпечки пирожков, которые получались самыми вкусными и кончая разведением георгинов под окошками своего дома, что цвели самым пышным цветом. К такой вот тетушке охотно забегали посудачить соседки и, как правило, она все обо всех знала и судила если не доброжелательно, то с пониманием. И все-то у нее получалось само собой. Видимо та симпатия, что невольно отразилась на лице Ники, сразу же расположила к ней и Христину. Женщина расцвела приветливой улыбкой и взяв Нику за руку теплой, мягкой ладошкой, заговорила: