Жажда любви
Шрифт:
– Партий с Вильерсом и моим мужем?
– Да, именно. Просьбы исходят от различных газет, а также от клуба «Уайтс». Просители предлагают Фаулу неплохие деньги, если он каждый день будет сообщать им о положении на шахматной доске.
Джемма порывисто села.
– Понимаю.
– Конечно, Фаул не может сделать этого без моей помощи. И, откровенно говоря, я сказала ему, что без вашего разрешения ничего не выйдет. И что герцогиня одновременно играет несколько партий. Причем все держит в голове. Ба! Этот глупец ничего не понимает в шахматах!
Джемма
– Боюсь, что не смогу ничем помочь. Прости, Брижитт. Я знаю, что газеты хорошо заплатили бы за информацию, – пробормотала она наконец.
Брижитт философски пожала плечами:
– Думаю, большую часть все равно забирал бы Фаул. Кроме того, я пока что занята Джозефом. Он не даст мне замерзнуть!
С этими словами она многозначительно подмигнула.
Глава 17
13 апреля
Второй день шахматных матчей Вильерс – Бомонт
Бомонт-Хаус
На следующее утро Элайджа проснулся с первыми лучами солнца и едва не застонал вслух, припомнив все детали вчерашнего дня. Он уселся на край кровати и сжал руками голову. Правда заключается в том, что он не премьер-министр– и никогда им не будет. Он всего лишь один из свиты премьера. Что-то вроде советника. О, весьма нужного и полезного, это признает всякий. Человек, одержимый идеей, в расцвете сил и способностей. Только вот с самого октября этот расцвет явно пошел на убыль.
В палате лордов шло заседание. Он держал речь, обличая безумие тех, кто готов согласиться с требованиями Фокса. Перед ним расстилалось море белых париков, под которыми гримасничали маленькие лица с шевелившимися губами: обладатели париков болтали с соседями, слушали их, слушали его… таков уж был обычай. И все же он упорно добивался своего, повторяя доводы в четвертый или пятый раз, поскольку обнаружил, что никто не обращает внимания на слова, произнесенные впервые, а иногда и в пятый раз…
А потом ему вдруг показалось, что маленькие гримасничающие лица под париками исчезают, оставляя только ряды и ряды париков. Он моргнул и продолжал речь, но парики все увеличивались в размерах, пока лиц не осталось совсем. И тут, к его величайшему облегчению, все погасло.
Он был благодарен за это. Потому что нет ничего неприятнее, чем держать речь перед висевшими в воздухе париками.
С того утра прошло почти полгода. Палата разошлась на парламентские каникулы и собралась снова. Он не давал поводов опасаться, что снова лишится сознания, хотя Питт, похоже, наблюдал за ним с плохо скрытым беспокойством.
А ему все мерещились парики без лиц и крошечные болтающие рты под ними. Тревожило и то, что отец умер в тридцать четыре года.
В комнату вбежал камердинер.
– Внизу ужасный беспорядок, ваша светлость, – объявил он.
Элайджа прекрасно сознавал, что без докладов Викери не имел бы ни малейшего представления о том, что творится в его доме, хотя до появления герцогини эти доклады ограничивались коротким описанием люмбаго повара или неприятной привычки второго лакея прикарманивать серебро.
– Тедди?
– О нет, самого дьяволенка нет дома, – рассмеялся Викери. – Его сиятельство нанял няню, присланную сегодня бюро по найму прислуги, и она увела парня в парк. Правда, не только я, но и мы все сомневаемся, что она выдержит. Уж очень она правильная и чопорная. А мастер Тедди прямо-таки обожает поговорить о всяких непристойностях, если ваша светлость меня извинит.
– Так из-за чего вся суматоха, если Тедди тут не замешан? Или нам предстоит еще один бал? – поинтересовался герцог.
– Отец леди Роберты прислал письмо с известием, что приезжает сегодня днем. Знает ли ваша светлость, что его прозвали Безумным Маркизом? А у вас сегодня обед с королем и мистером Питтом. А до этого – совещание. Да, и днем…
– Комитет по упразднению привилегий. Далее – «Сирин компани», суконщики, в их здании, на Минсинг-лейн.
Викери, будучи неисправимым снобом, презрительно фыркнул:
– Зачем они вам? Зряшная трата времени! Обошлись бы и кем-то пониже рангом.
– Они боятся, что их рабочих отправят в работный дом, – устало пояснил Элайджа. – Боятся, что сыроделы начнут ткать собственный муслин и отнимут у них часть бизнеса. Короче говоря, они боятся.
– Вот и боялись бы без лишнего шума, – уничтожающе хмыкнул Викери, уже успевший приготовить ванну. – Извольте купаться, ваша светлость.
– Зачем приезжает отец леди Роберты? – спросил Элайджа, входя в воду. Викери опрокинул ему на голову кувшин теплой воды.
– Не могу сказать, – пожал плечами камердинер, хотя Элайджа понимал, что это всего лишь ложная скромность и слуга всегда найдет способ выразить свое мнение. – Думаю, он собирается немного погостить, ваша светлость.
Элайджа прикрыл глаза, пока Викери намыливал ему волосы жидким мылом с запахом флердоранжа. Это было его единственной слабостью: дамское мыло и дамская привычка мыться каждый день. Иногда герцог думал, что без этих минут покоя и тепла он не смог бы выдержать ежедневной рутины.
– А после суконщиков вы приедете домой? – поинтересовался Викери, принимаясь смывать мыло.
– Нет, – немного помолчав, ответил Элайджа. – У меня еще группа американских дипломатов, с обсуждением мирного договора. Я не могу пропустить встречу.
Викери прошипел нечто ехидное по адресу выскочек колонистов. Элайджа не слишком прислушивался, зная, что общий смысл высказывания таков: он доработается до безвременной смерти.
Странная мысль.
Смерть.
Или смерть во время работы.