Жатва

Диккенс Чарльз

– Чье имя?
– переспросил Том.
– А-а, вы спрашиваете про женское имя?

– У вас очень подозрительный вид, Том. Так и кажется, что вы начертали на коре имя какой-нибудь красотки.

– Это маловероятно, мистер Хартхаус. Вот если бы я приглянулся красотке с огромным личным состоянием - тогда другое дело. И будь она не красотка, а страшна, как смертный грех, я тоже не отказался бы от нее. Я вырезал бы ее имя хоть сто раз, чтобы доставить ей удовольствие.

– Боюсь, что вы корыстолюбивы, Том.

– Корыстолюбив?
– повторил Том.
–

А кто не корыстолюбив? Спросите мою сестрицу.

– Ты так уверен в этом моем недостатке, Том?
– спросила Луиза, словно не замечая его грубого тона.

– Сама можешь рассудить, Лу, так это или не так, - хмуро отвечал Том.
– Я этого не говорил.

– Том сегодня в мизантропическом настроении, - сказал мистер Хартхаус.
– Это иногда бывает с людьми, когда им очень скучно. Не верьте ему, миссис Баундерби. Он знает, что это неправда. Если он не повеселеет хоть немного, я сообщу вам его мнение о вас, которое он с глазу на глаз выражал мне.

– Во всяком случае, мистер Хартхаус, - сказал Том, более приветливым тоном обращаясь к своему покровителю, которым безмерно восхищался, но с прежним упрямством качая головой, - вы не можете сообщить ей, что я хвалил ее за корыстолюбие. Я, вероятно, хвалил ее за обратное, и опять похвалил бы, будь у меня на то основание. Однако оставим это. Вам наши дела мало интересны, а я сыт по горло такими разговорами.

Когда они приблизились к крыльцу, Луиза выпустила руку своего гостя и вошла в дом. Он постоял, глядя ей вслед, пока она, поднявшись по ступенькам, не исчезла в полутемном проеме дверей, потом опять взял ее брата за плечо и дружеским кивком головы пригласил его погулять по саду.

– Том, друг мой, я хотел бы поговорить с вами.

Они остановились среди полуразоренного цветника - в своем чванном смирении мистер Баундерби решил сохранить розы Никитса, уменьшив их число, - и Том, сидя на низкой ограде, сердито рвал бутоны и ломал их, а его неотразимый демон-искуситель склонился над ним, поставив одну ногу на парапет и легко опираясь рукой о колено. Цветник был разбит под самым ее окном. Быть может, она видела их.

– Том, что с вами?

– Ах, мистер Хартхаус, - со стоном сказал Том, - я так запутался, что просто не знаю, как быть.

– Дорогой мой, и я не в лучшем положении.

– Вы!
– воскликнул Том.
– Да вы воплощенная независимость. А мне, мистер Хартхаус, хоть удавиться. Вы и представить себе не можете, в какие тиски я попал, а сестра могла бы меня вызволить, но не захотела.

Дрожащей, точно у дряхлого старца, рукой он совал розовые бутоны в рот, впивался в них зубами и снова с ожесточением вырывал изо рта. Посмотрев на него долгим испытующим взглядом, его собеседник заговорил непринужденно и даже не без игривости.

– Том, будьте благоразумны - вы слишком многого требуете от сестры. Вы ведь получали от нее деньги, шалун вы этакий!

– Ну и что же, что получал, мистер Хартхаус. А где еще я мог их доставать? Старик Баундерби вечно хвалится, что в мои годы он жил на два пенса в месяц или вроде того. Отец мой постоянно "кладет предел", как он выражается,

и с самого детства я не имел права переступать его. У моей родительницы нет ничего своего - одни болезни. Что же остается человеку делать? Куда мне обращаться за деньгами, если не к сестре?

Он чуть не плакал и десятками разбрасывал вокруг себя бутоны. Мистер Хартхаус, стараясь урезонить его, взял его за лацкан.

– Но, милый Том, если у вашей сестры нет денег...

– Нет денег, мистер Хартхаус? Я и не говорю, что есть. По всей вероятности, столько, сколько мне нужно, у нее и быть не может. Но она должна была достать их. И могла достать. После всего, что я уже рассказал вам, нет смысла делать из этого тайну: вы знаете, что она вышла за старика Баундерби не ради себя и не ради него, а ради меня. А если ради меня, то почему же она не выжимает из него то, что мне нужно? Она вовсе не обязана сообщать ему, что она сделает с его деньгами. У нее ума хватит, она отлично сумела бы выманить их у него, лишь бы пожелала. Почему же она не желает, когда я говорю ей, что для меня это страшно важно? Так нет же. Сидит возле него точно каменная, а стоило бы ей полюбезничать с ним - он сразу бы выложил деньги. Не знаю, как на ваш взгляд, но, по-моему, сестры так не поступают.

Под самой оградой, по другую сторону ее, был искусственный пруд, и мистеру Джеймсу Хартхаусу очень хотелось выбросить туда Томаса Грэдграйнда-младшего - не хуже обиженных кокстаунцев, грозивших выбросить свою собственность в Атлантический океан. Но он устоял перед искушением, и через каменный парапет полетели только нежные бутоны роз, образовав маленький плавучий островок.

– Дорогой мой Том, - сказал мистер Хартхаус, - позвольте мне быть вашим банкиром.

– Ради бога, - выкрикнул Том, - не говорите о банкирах!
– И вдруг лицо его побелело - по сравнению с розами оно казалось очень, очень белым.

Мистер Хартхаус, как человек безукоризненно воспитанный, привыкший вращаться в высшем обществе, не способен был недоумевать - с таким же успехом можно было бы предположить, что он способен растрогаться, - но все же веки его чуть приподнялись, словно их тронула тень удивления. Хотя склонность удивляться и раздумывать столь же противоречила его собственным правилам, как и принципам грэдграйндской школы.

– Какая сумма нужна вам сейчас, Том? Трехзначная? Признавайтесь. Назовите точную цифру.

– Поздно, мистер Хартхаус, - отвечал Том, и слезы потекли по его лицу, что куда больше шло к нему, чем брань, хотя вид у него был достаточно жалкий.
– Теперь деньги мне не помогут. Вот если бы они раньше у меня были. Но я очень признателен вам, вы истинный друг.

Истинный друг! "Ах ты щенок!
– лениво подумал мистер Хартхаус.
– Ты еще и осел!"

– И это очень великодушно с вашей стороны, - сказал Том, сжимая его руку, - очень великодушно, мистер Хартхаус.

– Ну что ж, - отвечал тот, - может быть, в другой раз пригодится. И впредь, милый мой, если сядете на мель, лучше откройтесь мне, потому что я лучше вас знаю, как в таких случаях находить выход.