Жасминовый дым
Шрифт:
Здесь был омут. Медленно вращалась плоская воронка водоворота. Мелькали над водой с резким писком стрижи. В траве что-то потрескивало. Тянуло лечь. Костин лёг и тут же почувствовал, как устал. Небо было таким же голубовато-блёклым, как вчера.
Неужели он приехал сюда только вчера? А кажется – давным-давно. Жаль, если охота не получится. Его, конечно, московские приятели засмеют, увидев на экране бессмысленную беготню: ради этого за тысячу вёрст мотался? Ну, да Вадимыч наверняка что-нибудь придумает. Хотя – кто его знает, пока не заметно, чтобы его терзало уязвлённое
– Забавно, если мы так ничего и не подстрелим.
Егерь молчал, будто не слышал. Смотрел на воронку водоворота, на мечущихся стрижей. Ну и писк у них! Как ножом о точило. Встали, пошли к мотоциклу. Костин был уверен – здесь уже ничего не выйдет, но собаки подняли фазана прямо из-под ног. Вадимыч не сразу выстрелил – прицелившись, нарочно вёл его под стрекот кинокамеры до критического расстояния, когда дробь могла бы и не достать, но – достала.
Было видно, как там, над кустами, где заряд настиг птицу, брызнули перья, как фазан, падая, загребал воздух уцелевшим крылом. Он упал на ветки кустов, плотно сросшихся от корней до верхушек, бил крылом по мелким, серебристо-зелёным листьям, пока не провалился вглубь. Продраться к нему было немыслимо, туда могла проползти только змея.
Собаки, скуля, носились вокруг. Вадимыч молча смотрел на их суету, лицо кривилось в странной, страдальчески-презрительной гримасе.
– Неужели не достанут?
– Разве что ветки перегрызут.
Вадимыч пошёл к мотоциклу. Собаки не уходили, скулили и лаяли – слышали, как там, в кустах, бьётся фазан. Егерь посвистел им, они заскулили громче, не переставая кружить. Шагах в трёх от мотоцикла он сел на траву, положив ружьё рядом.
– Подранков оставлять – последнее дело.
– Да, невезуха.
4
Ах, белая птица в синем небе – мечта, улетевшая за горизонт! До тебя ли сейчас, если даже тяжёлого в полёте фазана, и то взять не удаётся.
– Ладно, не горюй, – благодушие и беспечность в голосе Виктора звучали чуть сильнее, чем следовало. – Сам говорил, на охоте всякое бывает. Поедем с лодки плотву удить.
Помолчали, прислушиваясь, как скулят и тявкают, будто плачут от досады, собаки.
– А как же твоё кино?
– Да ну его, я снимать устал.
– Это потому что без добычи. Когда не везёт, всегда устаёшь. Собачий скулёж становился невыносимым. Выругавшись, Вадимыч схватил ружьё и, не вставая, выстрелил вверх. Скулёж прекратился. Слышно было, как, раздвигая жёсткую траву, бегут к ним собаки.
– Ладно, поехали.
Мотоцикл, урча, дёрнулся и пошёл. Собаки прыгали в люльку на ходу. Доехать бы, повторял про себя Костин, взлетая вверх за спиной Вадимыча на выемках и кочках, чувствуя, что мотоцикл непременно вырвется из-под них, если руки впавшего в мрачный азарт егеря хоть на секунду выпустят руль.
Здесь, в низине, река окаймляла петлёй невысокий кустарник. Непересушенная трава мягко пружинила. И первый же фазан, тяжело и шумно взлетевший, попал под выстрел.
Костин кинулся было снимать, как он бьётся в траве, но собаки подняли другого, и егерь, прицелившись, тихо окликнул Виктора.
Вадимыч, разломив ружьё, менял патроны. Этих-то птичек он, конечно, упустит, решил Костин, и через глазок кинокамеры увидел, как егерь, щёлкнув ружьём, тут же, почти не целясь, выстрелил – раз, второй. И обе птицы, будто обо что-то ударившись, стали падать.
Егерь двигался меж кустов не останавливаясь. Казалось, он пританцовывал, такими лёгкими и быстрыми были его движения. Костин с трудом успевал за ним – тот уходил из кадра, а непременно нужно было снять его крупно – поворот головы, сжатый рот, острый блеск глаз.
Виктор забегал вперёд, приседал, снимая снизу, любовался свободой и точностью его движений. И когда фазан взлетел позади Виктора и выстрел грохнул совсем рядом, стегнув лицо горячим ветром, он не успел испугаться. А Вадимыч, нахмурившись было, засмеялся и подмигнул.
Егерь был удал и ловок и счастлив от того, что может, наконец-то, показать своё мастерство. И Костин, заражённый его удалью, ломился сквозь кусты, обдирая в кровь лицо и руки, задыхался, стрекоча кинокамерой, повторяя шёпотом одно нелепое слово, почему-то больше всего подходившее сейчас к его сумбурному состоянию: «Проклятье!.. Проклятье!..»
Он снимал окаймлённый рекой кустарник, Вадимыча, собиравшего подстреленных птиц, собак, вертевшихся рядом. Крупно снял руки егеря – как они укладывали фазанов в люльку. Наконец, сели. Тронулись. Собаки повизгивали, стукаясь о борта люльки, лапы их разъезжались на скользких фазаньих тушках.
– Ну, что, на этот раз получилось? – спросил Вадимыч, повернув голову. – Теперь гуся снимем.
Как уверен он, как раскован и красив в этой уверенности!.. Включён мотор азарта. Не остановился бы только, не заглох.
Белая птица в синем небе – ах, дьявольщина, как это может быть необыкновенно!.. Костин представил себе полутёмную комнату, освещённые дрожащими отсветами лица гостей, и на большом, в полстены, экране – медленно падавшую в густой синеве большую птицу.
У дома Вадимыч резко затормозил. Собаки с визгом вылетели из люльки, понеслись по двору, взлетели на крыльцо, затоптались вокруг Веры, громко стуча хвостами по её клеёнчатому фартуку.
– Ну, значит, с полем, – заулыбалась Вера.
По тропинке, от прогала в тростниковой крепи, торопились к дому мальчишки – две маленьких копии Вадимыча. Вера подошла, заглянула в люльку, охнула.
– Где это вы их, столько?
Вадимыч кепкой стряхивал с себя пыль, поднимался на крыльцо – почему-то медлил с ответом. Наконец, входя в растворённую дверь, сказал:
– Да в займище.
– Так у тебя ж там заказник! – испуганно крикнула ему вслед Вера.
Было слышно, как Вадимыч разувался в коридоре, стуча сапогами.
– Будем считать, что ему срок вышел, – откликнулся сердито.
И тут же с грубоватой напористостью спросил:
– Поесть-то дашь?
5