Жасминовые ночи
Шрифт:
– Ювезли.
– Ювезли. Если кто-то спросит, нам надо это знать. Впрочем, не думаю, что это кому-нибудь интересно. Сегодня вечер знакомства с тобой – музыка, релакс. Мы неплохо проведем время. – Фелипе неуверенно улыбнулся. – Итак, мы выступим с двумя или тремя паузами – я сам решу по обстоятельствам, – а в перерывах сядем за столик, будем есть и пить. Возможно, тебя будут приглашать на танец, и это хорошо. Когда будешь танцевать, больше улыбайся и меньше говори, как можно меньше. Никто не удивится твоей робости, это нормально.
В салоне пахло потом и одеколоном Фелипе. Он потянул за свой галстук-бабочку.
– Сегодня что-то жарковато.
Он опустил стекло; в салон ворвался душистый ветерок, и Саба с удовольствием подставила свои разгоряченные щеки.
Фелипе сказал ей, чтобы она не впадала в панику, если он будет иногда исчезать. У него есть еще одна задача – составить детальный план дома и проверить, найдутся ли в той компании офицеры, небрежно хранящие вверенные им документы. Во время пауз он будет подниматься наверх под предлогом, что ему надо покурить или отлить. Если она увидит, что он ведет наверх женщину или перебрасывается солеными шутками с немцами, пусть не пугается. Ему надо казаться там своим парнем.
Маленькие огоньки, на которые они ехали, превратились в небольшую деревню. В машину вплыли запахи жареного мяса и специй, такие аппетитные, что у Сабы потекли слюнки – в суете и волнении она забыла поесть.
На краю деревни, возле кафе, освещенного керосиновой лампой, группа пожилых мужчин пила кофе. Чуть дальше, под шпалерой, увитой виноградом и жасмином, ужинала семья. Молодая женщина держала на коленях ребенка. Возле молодого мужчины стоял карапуз. Ослик жевал с довольным видом пучок свежих зеленых листьев. Эти люди жили в мире друг с другом и с окружающими.
– У них счастливый вид, – сказала она Фелипе. В этот момент семейное счастье показалось ей самой завидной вещью в жизни.
– Да. – Он нажал на педаль газа.
Внезапно она сообразила, что ничего не знает о личной жизни Фелипе. Обычно он не распространялся о себе, и они говорили о других вещах – о музыке, которая им нравилась, о планах на будущее, о музыкантах. Минуты настоящей близости наступали, когда он аккомпанировал ей на гитаре.
– Фелипе, тебе нравится такая работа? – спросила она. – Ну, понимаешь… та, другая работа в доме немцев… не музыка.
Она до сих пор не могла произнести слово «шпионить» – оно казалось ей надуманным, словно детская игра «понарошку», или, пожалуй, слишком пугающим, чтобы произносить его вслух.
– Нет. – Огоньки на приборной доске окрасили его лицо в зеленый цвет. – Нет! Мне это очень не нравится, но я все равно делаю. Мистер Клив сказал, что наш агент Йенке располагает важной информацией – и мне этого достаточно. Мы… – Внезапно он замолчал, потом тихо пробормотал: – Ненавижу я проклятых наци – я бы всех их перевешал.
В машине воцарилось гнетущее молчание. Саба не знала, что и думать. Потом Фелипе опять заговорил.
– У меня была жена… в Берлине… ее звали Рахиль. Красавица. Еврейка. У нас была дочка Наоми – такая же милая, как и мать, очень музыкальная. Ты чуточку похожа на нее.
– Пожалуйста, не надо… если тебе тяжело… Прости.
– Нет. Нет. Все в порядке. Надо было рассказать тебе об этом раньше. Я уехал на полгода на гастроли с ансамблем. Барселона, Франция, Мадрид. Все замечательно, ну, ты понимаешь. Вернулся в Берлин. Привез много подарков. – Он отпустил руль и развел руки, показывая, сколько всего привез. – Моя семья исчезла, квартира была разгромлена.
– Извини, я… – Она была готова убить себя за
Салон наполнился сигаретным дымом.
– Не извиняйся. – Он тяжело вздохнул. – Не надо. Тебе нужно было знать, почему я это делаю – зря я не рассказал тебе. После всего случившегося у меня не осталось выбора. Если бы я остался в Берлине, меня бы арестовали – ведь я наполовину еврей. Тогда я поехал в Стамбул. Не уверен, что это был правильный выбор, но я только знаю, что без этого, – он похлопал по гитаре, – я бы свел счеты с жизнью.
Он что-то тихонько запел – то ли чтобы закончить тягостный разговор, то ли испытывал облегчение оттого, что чуточку излил душу. Когда они подъехали к белому дому в Тарабье, на его лицо снова вернулось деловое выражение.
Фелипе стал искать место парковки, а Саба оглядывалась по сторонам. Дом стоял на поляне среди сосен и был обнесен высокой деревянной оградой, за которой росли невзрачные кипарисы, какие-то кустарники, иудины деревья и куда-то уходила грунтовая дорога. Никаких соседей, ни шумных, ни тихих. Вероятно, поэтому немцы и выбрали этот дом. По словам Клива, их официальная летняя резиденция находилась где-то недалеко, поэтому дом мог служить как бы неофициальным офицерским клубом, куда можно было привозить женщин, играть в азартные игры и неформально, без сковывающего протокола, общаться с местной бизнес-элитой.
Возле дома уже стояли автомобили – «Бьюик» с германскими номерами и «Опель». На высоких окнах с белыми переплетами были задернуты шторы; сквозь них чуть просачивался красноватый свет.
Фелипе выбрал место возле железных двустворчатых ворот, поставил машину на ручной тормоз и посмотрел в зеркало заднего вида.
– Если что-то пойдет не так, я попрошу тебя спеть «Может быть…» [135] . Это старая испанская песня, ее никто не знает и не закажет. После этого мы спокойно свалим отсюда. Скажем, что нам захотелось подышать воздухом или выкурить сигарету. Никакой паники, никаких криков. – Еще он сказал, что всегда ставит автомобиль как можно ближе к воротам. – Я говорю это тебе так, на всякий случай. Все будет нормально.
135
«Quizas, Quizas, Quizas».
Его атласная рубашка намокла от пота – он надел смокинг, чтобы это прикрыть, и взял с заднего сиденья гитару и пачку нот. Его спокойствие казалось неподдельным, и Саба старалась брать с него пример. У нее пересохло во рту, когда они шли по хрусткому гравию на первый маленький концерт перед врагами. Когда она думала о немцах, ей представлялись монстры – садисты, насильники, убийцы, – и, несмотря на заверения Фелипе, ей было очень страшно.
Дверь открыл Отто Энгель, улыбчивый мужчина с бычьей шеей, в атласном домашнем жакете, на котором виднелись винные пятна. Фелипе уже сказал Сабе, что Энгель – сотрудник немецкой секретной службы, что у него есть прозвище – Министр развлечений. Он и его приятели держали любовниц и, конечно, устраивали вечеринки. Германская секретная служба, в отличие от британской, по слова Фелипе, не была централизованной, а состояла из множества отделов, которые плели интриги и воевали между собой.