Жара в Архангельске
Шрифт:
На газоне росли крупные белые ромашки. Яна сорвала две штуки, одну воткнула себе в волосы, а на другой стала обрывать лепестки.
— Любит, не любит, плюнет, поцелует… — бормотала она себе под нос.
— На кого гадаешь-то? — поинтересовалась Олива.
— На Димочку, — отвечала Яна, — Плюнет, поцелует, к сердцу прижмёт, к чёрту пошлёт… К чёрту пошлёт! Ну и хуй с тобою, золотая рыбка. Ща на Славика погадаем.
Она вытащила из своих золотистых волос вторую ромашку.
— … К сердцу прижмёт, к чёрту пошлёт, своей
— Плюнет, — сказала Олива, когда оборвался последний лепесток.
— Ну и пошёл он в жопу.
В автобусе Яна клевала носом. С дороги, бессонной ночи, жары и морского купанья её разморило, и настроение у неё уже было совсем ни к чёрту.
— Потрох сраный! — ругалась Яна, когда они уже сошли с автобуса на улице Урицкого, — Чтоб я его больше здесь не видела! Поняла?!
— Кого?
— Салтыкова, кого же ещё! Мало того, что он хам, так он ещё и храпит как поросёнок. Я ночью даже уснуть не смогла из-за этого!..
— Странно… — пробормотала Олива, — Я дак не замечала, что он храпит.
— Где уж тебе заметить, — ехидно произнесла Яна, — Тебя хоть на скамье вокзальной положи — будешь дрыхнуть как чурбан. А я так не могу!
— Но что же делать? — слабо вякнула Олива.
— Я не желаю спать с ним в одной комнате! У меня отпуск раз в году, я хочу нормально отдохнуть!!! Ты понимаешь это?!
— Ладно-ладно, ты только не кипятись, — примирительно сказала Олива, — Если не хочешь, я скажу ему, чтобы шёл к себе домой ночевать, а мы эту ночь переночуем одни. Только не ори, ради Бога, а то у меня уже у самой голова лопается.
Девушки купили газированной воды в палатке и пошли домой. Олива уже сама была вся на нервах и готова была взорваться в любой момент. Яна, безусловно, была права — давно надо было выгнать этого дармоеда, который и так уже её как липку ободрал. Когда Олива призналась в этом Яне, та аж задохнулась от бешенства:
— И ты ещё сомневаешься?! Да после такого я сама его с лестницы спущу!!!
Мусорное ведро на кухне было полным-полнёхонько — Салтыков ни разу не вынес его, наверное, ждал, что оно вынесется само, или думал, что таскать мусорные вёдра — обязанность Оливы. И если до этого Олива ещё колебалась как маятник между Яной и Салтыковым, то теперь, увидев это полное до отказа ведро, она окончательно укрепилась в своём решении.
Раздался звонок в дверь. Олива заметалась по прихожей.
«Открывать — не открывать?..»
Звонки, между тем, становились всё настырнее, и она, поддавшись последнему порыву, открыла дверь…
Увидев такое дорогое и милое ему лицо Оливы, Салтыков расплылся в умилённой улыбке.
— Любимая моя…
Улыбка эта не сразу сползла с его лица. Он не сразу понял, почему такой честный и наивный взгляд его возлюбленной, которым он прежде так умилялся, вдруг стал надменным и колючим; почему её губы вместо того, чтобы в ответ расплыться в радостную детскую
Олива преградила ему вход.
— Иди домой, — коротко сказала она.
Он опешил.
— В чём дело?
— Ни в чём. Сегодня ты пойдёшь к себе домой.
— Никуда я не пойду, — Салтыков отодвинул её в сторону и, ворвавшись в комнату, сел на кресло и нервно закурил.
— О Господи!!! — Олива сорвалась на крик, — Оставь нас одних! Уходи! Уходи!!!
— Мы так не договаривались, — сказал он.
— Андрей, мы хотим хотя бы одну ночь побыть одни, — начала Яна объяснять.
Салтыков посмотрел на неё ошарашенно, потом вскочил и, ни слова не говоря, ушёл из квартиры, хлопнув дверью.
Оливу как будто оглушили. Она постояла ещё, потом на автопилоте прошла в комнату и тяжело осела на пол, закрыв лицо руками.
— Что произошло? — растерянно спросила Яна, — Ты поняла, что вообще щас произошло?
— Не-а, — ответила Олива и, помолчав, добавила, — Кажется, он ушёл…
— Да, кажется… ушёл…
— Вообще ушёл. Совсем. Навсегда.
Олива не могла плакать. Просто ошарашенно сидела на полу, обхватив голову руками, раскачивалась взад-вперёд, как в трансе. Она ничего не соображала в этот момент. Она поняла только то, что всё теперь кончено, всё, всё…
— Не надо так, — попросила Яна, обнимая Оливу сзади, — Я чувствую себя виноватой… Наверное, мне не стоило приезжать сюда.
Олива промолчала.
— Знаешь, когда я ехала на вокзал, я поднималась на эскалаторе, и точно помню, что рядом со мной никто не стоял, — сказала Яна, — И вдруг чувствую — кто-то с силой дёрнул мою сумку. Оборачиваюсь — никого нет…
Олива резко подняла голову, посмотрела на неё. Яна сидела в углу кровати, бледная, с остановившимися глазами. В комнате уже было совсем темно.
— Это был знак свыше…
Девушкам стало жутко. В пустом смрадном коридоре стоял гул от сквозняка. В тёмной комнате пахло трупом.
Кто-то истошно завопил с улицы…
— Сссссууукиии!!!
Яна резко вскочила, кинулась к окну. В сумерках надвигающейся ночи ей показался страшным и двор-колодец, заросший пустырником, и бельё, развешанное во дворе на верёвках, и серые дома с пустыми, словно чёрные дыры, окнами…
Яна отпрянула от окна и, схватив себя за голову, забилась в истерике.
— Господи, Святая Мария! Как можно здесь жить?! Как?! Я уеду, я уеду!!!
Вдруг в коридоре послышались шаги, и вскоре раздался звонок в дверь. Яна бросилась открывать — на пороге стоял Гладиатор.
— Что у вас здесь происходит?
— А вот, — Яна кивком головы указала на лежащую пластом в кровати Оливу.
Гладиатор поставил свою дорожную сумку на стол и принялся нервно ходить по комнате взад и вперёд.
— Да, — озадаченно произнёс он после молчания, — Хорошо живёт на свете Винни-Пух.