Жаклин

Вентура Джеффри

Саймон: Вовсе нет. В этом мире халтура всегда пользовалась бешеным успехом и обогащала своего создателя.

Сьюзен: Вы создаете халтуру?

Саймон: Нет.

Сьюзен: Это я спросила потому, что вы выглядите преуспевающим джентльменом…

Потом Джеки припомнила Саймону его нападки на Рекса Рида в «Нью-Йорк таймс».

– Вы хватаете выдающихся людей за фалды и таким образом въезжаете в историю. Это был гнусный пасквиль, вам не кажется?

– Нет, – возразил Саймон. – Обыкновенная дискуссия.

– Ах, дискуссия? Но у него не было возможности ответить!

Саймон

проигнорировал это замечание и снова набросился на нее. Он обращался с Джеки как со скверным, невоспитанным ребенком, намеренно четко выговаривая слова, чтобы сильнее уязвить свою оппонентку. Казалось, еще немного, и от нее мокрого места не останется. Он наносил ей удары в самые чувствительные места, нападая на ее любимые детища – книги.

– Я спрашиваю: что, по-вашему, вы делали, когда писали этот, с позволения сказать, роман?

Сьюзен: Ладно, малыш, я отвечу: я писала историю человеческой жизни.

Саймон: Вы писали историю?

Сьюзен: Почему вы так агрессивно настроены?

Саймон: Я не агрессивен. Могу даже последовать вашему примеру и продемонстрировать фальшивые зубы в очаровательной улыбке.

Сьюзен: Ну-ка, посмотрим.

Саймон: Послушайте, я задал вам вопрос: что, по-вашему, вы делаете?

Сьюзен: Для вас это слишком сложно. Пишу «грязные» книги.

Саймон: Хуже всего то, что они даже не «грязные». Если бы это была откровенная порнография, было бы в тысячу раз легче. По крайней мере, можно было прописывать ваши книги в качестве возбуждающего средства.

Сьюзен: Как вас зовут – Дуб Саймон? Чего вы, собственно, добиваетесь?

Саймон: Надеюсь, вы отдаете себе отчет, что, давая мне обидные клички, сами ставите себя в глупое положение. Ну так как же, по-вашему: вы создаете художественные произведения или гоните халтуру?

Сьюзен: Но я уже ответила. Я воссоздаю человеческие судьбы.

Саймон: Да, но к какой категории вы относите свои книги: искусство это или не искусство?

Сьюзен: Не думаю, что любое произведение обязано подпадать под ту или иную категорию. Это может быть просто повествование.

Саймон: Вы хотите сказать, что-то среднее между жизнью и смертью? Как будто это возможно!

В этот момент Джеки окончательно потеряла голову и обратилась к зрителям: слышали ли они когда-нибудь фамилию Саймон? Публика вдохновенно заорала: «Нет!» Спокойное течение передачи было нарушено. Зрители громко выражали поддержку то одному, то другому противнику. Судя по их реакции, побеждал Саймон. Впрочем, один из зрителей вскочил с места с явным намерением смазать ему по физиономии.

Рекс Рид и Нора Эфрон хранили угрюмое молчание. Вряд ли эта сцена доставляла им удовольствие. Наконец Рид не выдержал:

– Мне известна бретерская натура мистера Саймона по его выступлениям в печати. Если этот человек в данную минуту не нападает на писателей типа Сьюзен, значит, вот-вот переключится на своего брата-критика.

После этого Рид бросил настоящую бомбу:

– Мистер Фрост, прежде чем пригласить кого-то участвовать в обсуждении литературного произведения, вам следовало

бы позаботиться о том, чтобы этот человек хотя бы прочитал его. Мистер Саймон признался мне перед началом передачи, что прочел только тридцать страниц.

Джеки прорвало:

– Вы прочли только тридцать страниц и смеете устраивать мне допрос с пристрастием?

Саймон: Если быть точным, я осилил сорок страниц. Больше мой желудок не смог переварить. Я хочу вас спросить, мисс Сьюзен: сколько тухлой рыбы необходимо съесть, чтобы понять, что она тухлая? (Непостоянные зрители зааплодировали). Должен ли я доесть все до последней крошки, чтобы распознать отраву?

И Саймон разразился бранью, чуть ли не с пеной у рта доказывая, что, кроме всего прочего, романы Жаклин Сьюзен не имеют ничего общего с жизненной правдой. Она и понятия не имеет о том, что творится на телевидении. Ее книга лишена элементарного смысла. Но хуже всего то, что автор всей этой чепухи совсем не разбирается в человеческой натуре. Реакция ее персонажей неестественна.

Джеки ехидно заметила: «Много же он вынес из тех сорока страниц, что успел прочитать!»

Немного ошалевший Фрост отважился вставить слово:

– Почему вы так раздражены? Что больше выводит вас из себя: недостатки романа или то, что он пользуется успехом?

Саймон: Если выбирать одно из двух, то скорее сама книга. Потому что она насквозь фальшива.

Фрост: Ежегодно выходят миллионы не самых правдивых книг. Но вы почему-то обрушились именно на эту.

Саймон: Весь вопрос в том, доходит ли фальшивая книга до читателей. И если она отравляет сознание миллионов людей, которые не в состоянии проверить ее правдивость, это разврат, оболванивание американского народа. Я противник таких вещей в любой форме.

Они продолжали препираться.

– Какие у вас полномочия? – кричала Джеки и слышала в ответ.

– Можете считать, что это ничего не значит, но я доктор философии из Гарварда!

Джеки терпела поражение. Ей было трудно объективно и доказательно судить о своей книге, и она позволяла себе неуместные выпады, ставившие ее в дурацкое положение. Саймон находился в куда более выигрышной позиции. Он холодно и методично наносил ей удары ниже пояса.

Ко всеобщему облегчению, близился конец передачи. Фрост спросил, не хочет ли кто-нибудь высказаться напоследок. Ответом была напряженная, гнетущая тишина.

– Нора? – взывал он. – Рекс?

И тогда Рекс Рид, известный своей сдержанной мудростью, пригвоздил Саймона заключительным монологом:

– Я думаю, вне зависимости от того, нравится критику произведение или нет, он не имеет права заявлять: мол, в жизни все не так, а вот этак, и люди чувствуют и мыслят по-другому. Критик – тоже человек и не может полностью отрешиться от своего личного опыта и своих предрассудков. Не дело критика подменять литературный анализ своими представлениями о жизни и людях. Кроме того, писатель имеет право на художественный вымысел. Бывает, вещь нравится и невзирая на то, что она не стопроцентно соответствует действительности.