Зейнаб
Шрифт:
Хамид поднял голову, еще раз перечел письмо и, тяжело вздохнув, потушил свет. Он лег и попытался уснуть, однако сон не приходил к нему. Этот всемогущий владыка, бог покоя и призрачных видений, милостивый ко всем, кто ступил в его владения, бессилен перед человеком со смятенным сердцем. Он не приходит к нему, не может его успокоить.
Комната наполнилась густым, как смола, мраком. Вокруг царили тишина и безмолвие. Сердце Хамида билось глухо и тревожно. Чернота ночи усугубляла его страдания. Время двигалось медленно. Наконец, отчаявшись уснуть, Хамид встал, открыл окно, облокотился на подоконник и принялся смотреть на звезды, сиявшие в ночном небе. Луна уже скрылась за дальними домами.
Два часа в таком одиночестве — срок долгий. Его душила тоска. Что же теперь делать? Он зажег лампу и принялся ходить взад и вперед по узкой комнате. Но это не принесло облегчения: неясная тревога продолжала мучить его. Он снова улегся в кровать, но сон не стал к нему благосклоннее. Хотел было почитать, но не нашел в себе сил даже раскрыть книгу. В конце концов он отпер дверь и вышел на улицу.
Но не сделал он и несколько шагов, как увидел деревенских стражников, растянувшихся во весь рост на завалинке. Каждый положил себе под голову дубинку и укрылся грубым плащом или пальто. Только один сидел, опершись на палку, выставив ее перед собой. Хамид направился к ним, ожидая услышать оклик: «Кто идет?» Однако все были погружены в сон, хотя сидящего стражника вполне можно было счесть за бодрствующего. Хамид уселся рядом с ними. Главный стражник сразу же вскочил в испуге, решив, что пришел кто-нибудь из начальства. Гражданская одежда Хамида успокоила его, а всмотревшись внимательнее, он узнал и самого Хамида.
— Мухаммед, Фараг, — приказал старший, — вставайте и обойдите деревню!
Фараг и его отяжелевший от сна напарник встали и, опираясь на свои палки, пошли делать обход. Хамид пожелал обойти деревню вместе с ними. Они шли мимо строя темных домов. Лунный свет освещал лишь дрова, разложенные на плоских крышах. Шли молча. Когда приблизились к роще финиковых пальм, один стражник сказал: «Давай-ка поищем фиников! Сейчас самая пора для них». Хамид тоже принялся искать упавшие на землю финики, но нашел очень мало. Стражники поделились с ним своей добычей. И все трое двинулись дальше, грызя финики и тихо беседуя о тяготах караульной службы. В зимнее время, когда холод заставляет их разжигать костры, кто-нибудь из них потихоньку пробирается за добычей на кукурузное поле. Они без свидетелей поджаривают кукурузные початки и так коротают ночь.
Подошли к бахче. Оба стражника захотели сорвать пару огурчиков у края дороги. А если тут случится хозяин, то попросить у него. Владелец бахчи, который как раз оказался на месте, согласился на их просьбу ради господина Хамида, оказавшего ему честь своим посещением в столь поздний час. Потолковав о том о сем около получаса, они пошли дальше и завершили обход у знакомой завалинки. Начало светать.
Хамид пришел домой, улегся в постель и проспал почти до полудня. Однако первое, что бросилось ему в глаза, когда он проснулся, было письмо Азизы, лежавшее на столе.
Сколько раз забывал он эту девушку и вновь возвращался мыслями к ней! Совсем недавно ему казалось, что сердце его смирилось, но стоило ему взглянуть на ее письмо, как душу пронзила прежняя боль. Почему он так привязан к ней, почему невольно сравнивает с ней каждую девушку? Может, всему виной детская уверенность, что Азиза — его суженая? Неужели этот вздор настолько глубоко укоренился в нем, что он принимает его за моральное обязательство? Но сколько красивых девочек играло с ним в дни его детства! Да, но они были из семей феллахов. «Прими мое последнее прости, Хамид!» Ну что ж, прощай, Азиза!
Хамид пообедал вместе с отцом и братьями и удалился к себе. Они же до вечера так и не вышли из-за стола. Потом кто-то из них отправился в поля, а остальные принялись за нарды. Рассчитывая немного отвлечься
Он ехал до дальнего поля целый час. Солнце уже не было таким палящим, приятный ветерок веял живительной прохладой. Тропинки, пересекающие хлопковые поля, издалека казались тонкими ниточками, а у горизонта все сливалось в необъятное золотисто-зеленое море хлопка без единого островка. Ясное небо дышало безмятежным покоем.
Хамид слез с коня и, ведя его в поводу, неторопливо пошел между кустами хлопка, рассматривая их уже почти созревшие коробочки. Но через несколько минут он забыл и о коробочках и о прекрасных желтых бутонах хлопка и перенесся в мир мечтаний. Далекое солнце, полыхая оранжевым пламенем, стремительно двигалось к закату. От его прощального поцелуя вспыхнули небо и земля. Один на этой бескрайней зеленой равнине с темнеющей линией горизонта, Хамид в смятении размышлял о предметах и людях, о других бесчисленных мирах, где также есть движение и покой, живая и неживая природа и неведомые существа. Так он брел вперед, без всякой цели, а конь следовал за ним, натягивая узду и стуча копытами по земле. Когда Хамид очнулся от своих дум, то увидел, что ночь уже близка. Он снова сел на коня и тронул поводья.
Между тем дневной свет померк. Небо нахмурилось и натянуло темное покрывало. Всходящая луна слала свои страстные взоры этому смятенному миру. Ночь еще не наступила, все вокруг было неясно и зыбко. Взор луны был полон такой неистовой страсти, что будь у мира не твердокаменное сердце, он давно отозвался бы на этот призыв.
Радуясь ночному покою и сладостному ветру, Хамид взмыл на ковре своих мечтаний в те безграничные просторы, где часто блуждаем и мы, не видя перед собою путеводной звезды. Так, погруженный в свои мечты, он проделал весь обратный путь. Только когда он уже достиг деревни, людской шум и суета привели его в чувство. Хамид поужинал, но, не в силах оставаться дома, опять пошел на хлопковую плантацию, туда, где находилось водяное колесо. Он захватил с собой гитару и на ходу задумчиво перебирал ее струны.
Придя на место, Хамид нашел там знакомого феллаха; возле него стоял сын одного из арендаторов, который также не спал в эту ночь, поливая свое поле по другую сторону канала. Едва Хамид присел, как мальчик, набросив на плечи крестьянский плащ, отправился обратно к отцу.
Феллах больше заботился об архимедовом винте, чем о водяном колесе, которое скрипело поблизости. Господин Махмуд попросил его приглядеть за колесом, чтобы закончить поливку хлопка до того, как перекроют воду, дабы ему не пришлось вновь уговаривать инженера-ирригатора, с которым он и так претерпел столько мытарств. Хамид расстелил коврик, на котором при случае можно было вздремнуть, и предложил феллаху заняться своим делом, а присмотр за колесом он взял на себя, сказав, что позовет его, если захочет поспать.
Поле чуть колыхалось в лунном свете, звуков не было слышно, лишь поскрипывали оросительные устройства, и Хамид сидел один, пристально глядя на воду, которая тихо журчала в канале. Все вокруг было полно красоты и очарования. По беспредельным просторам небес катилась полная луна. Но Хамид ушел в себя и не обращал внимания на окружающее.
Прошел час, прежде чем он поднял голову и устремил свой взгляд на луну, ища у нее сочувствия и ответа. Ночное светило метало на землю стрелы своих лучей — этих страстных взглядов, под которыми изнывают влюбленные безумцы, томясь в разлуке с предметом своей любви.