Зейнаб
Шрифт:
На глазах Зейнаб заблестели слезы. Только гордость и самолюбие помогли ей сдержаться. Сердце ее сжала глубокая печаль, которая обычно посещает нас, когда мы испытываем одновременно и незаслуженные страдания и муки совести за содеянное преступление. К прежней боли ее присоединилась новая, которую принесло осознание тяжкой вины перед мужем. Ведь он искренне любит ее и доверяет ей! Значит, все эти дни он не таил никакого зла против нее. Значит, только она одна — преступница, грешница!
Подумать только, на что она была готова пойти! И при этом еще оправдывала себя! А этот добрый, ни в чем не повинный человек даже не подозревал, какая у него жена! Да ей надо броситься к его ногам, признаться во всем и молить о прощении. Боже, как он добр, как искренен и чист душою! К тому же, он ее муж. Она находится в полной его
Как она смеет отвращать от него свое лицо? Разве не есть это самое настоящее вероломство? И как не стыдно ей думать о любви к другому? Разве не достоин муж ее любви, разве не заслуживает он немедленного прощения за свой невольный промах? А может, никакого промаха или ошибки не было и недоразумение явилось всему причиной? Она должна любить мужа и повиноваться ему!
Зейнаб потушила свет и легла. В комнате воцарилась тьма. Она чувствовала, что Хасан тоже ворочается на постели, не в силах успокоиться. И вновь ее будоражили тревожные мысли и укоры совести. Сон бежал от нее. Наконец, она встала и открыла дверь. Муж спросил, куда она собралась идти, а Зейнаб ответила, что духота мешает ей заснуть.
Так и провела она ночь под открытым небом. Сначала следила за звездами, потом, подавленная этим океаном тьмы, закрыла глаза. Перед нею вновь возникли образы прошлого.
Глава IV
Прошел год. Хамид вместе с братьями вновь приехал в деревню, чтобы провести здесь свой летний отпуск.
Живя в столице, он с наступлением весны выезжал за город и, прогуливаясь по берегу величественного Нила, любовался чудесными видами или, если погода благоприятствовала, брал лодку и спускался чуть ниже по течению реки. Иногда он совершал поездки в Гелиополис [23] , где не мог оторвать глаз от волн песчаного моря, желтевших под голубым куполом неба. Он вдыхал теплый, сухой воздух и подолгу смотрел на пустыню, со всех сторон окружавшую Цветущий оазис. Возвращался обычно пешком по асфальтированному шоссе. Мимо проходили юные красавицы. Их темные накидки оставляли открытыми только изящные округлые руки, но сквозь прозрачную ткань можно было увидеть нежный подбородок, розовые с золотистым отливом щеки, огромные глаза с крутыми дугами черных бровей и высокий, чистый лоб. Хамид шел, погруженный в свои привычные мечтания, однако красота окружающего мира не оставляла его равнодушным. Тем более что при каждом порыве ветра, открывающем лица девушек, они испуганно вскрикивали и отворачивались, пытаясь скрыться от взглядов незнакомого мужчины.
23
Гелиополис — восточный пригород Каира.
Иногда он присаживался за один из столиков, расставленных у обочины дороги, или заходил в кафе, надеясь встретить там кого-нибудь из друзей. Если ему это удавалось, он начинал болтать о том, о сем. А там, глядишь, приходило время возвращаться в город.
Часто мечты уносили Хамида так далеко, что он не замечал ничего вокруг. Но все же эти пустынные ландшафты, окаймлявшие цветущий оазис, манили его к себе, и он не раз побывал в этих краях.
Ему хотелось скорее очутиться на деревенских полях, среди первозданной природы, полюбоваться прекрасными поселянками в их просторных, свободно ниспадающих одеяниях. Но это, повторяю, не мешало ему наслаждаться видами пригородов столицы и грациозными фигурками горожанок в плотно облегавших одеждах. Домой он возвращался обычно около десяти часов. Трамвай грохотал, рассекая ночную тьму и соревнуясь в скорости с проносившимися мимо машинами.
Но вот занятия и экзамены остались позади, и Хамид с братьями прибыл в деревню. Первые недели он один или в сопровождении кого-либо из приятелей совершал дальние вечерние прогулки в поля. С наступлением ночи, когда светила луна, они подходили к берегу канала и подолгу сидели в молельне на полу, устланном мягкой травой, овеваемые свежим ветерком. Насладившись покоем, они медленно и неторопливо
В один из таких вечеров, вернувшись домой с восходом луны, Хамид нашел всех непривычно хмурыми. Оказалось, что пришла дурная весть: хлопок в поле гибнет из-за нехватки воды.
— Вся вода в руках инженера — ирригатора, да накажет его аллах! Дай ему в лапу, тогда и вода потечет.
— Клянусь аллахом, есть ли совесть у этих людей?
— Вряд ли, старина, у них осталась хоть капля совести и веры… За этой собакой из нашего округа нужен глаз да глаз. Он придерживает воду, когда наполняет каналы. Ведь в этом году нам опять воды не хватило.
— Они тут все хороши бестии — от нашего инженера-ирригатора до главного инженера и инспектора! Третьего дня пришлось послать несколько телеграмм. Приехал сам инспектор, и что же? Никаких результатов! Все наши просьбы — как глас вопиющего в пустыне.
— Клянусь аллахом, жестокосердного ничто не трогает, кроме денег! Уж мы-то знаем своих соотечественников! Тут нужны не петиции, а деньги, да еще надо дать взятку инженеру-ирригатору. Тогда и поливы тебе будут обеспечены в нужные сроки.
Разговор прервался с приходом господина Махмуда. Все встали, приветствуя его, а потом вновь уселись. Слуга принес газеты. Хамид взял их и положил на столик перед собой. Подали кофе, и разговор возобновился. Господин Махмуд сообщил, что вода на поля будет пущена этой ночью. Затем, по раз заведенному обычаю, все вновь углубились в чтение газет.
Весь этот день господин Махмуд был занят переговорами с инженером-ирригатором. Он получил, кроме заверений, еще и письменное распоряжение пустить воду на его землю вне очереди. И все же на душе у господина Махмуда было неспокойно. Этот трудный день прошел в утомительных разъездах и бесконечных препирательствах с чиновником, слугою правительства. По крайней мере таковым тот себя считает и потому убежден, что ни одно дело не может без него обойтись. Но это не мешает ему, как и другим чиновникам, дерзко нарушать законы и распоряжения правительства.
Беспокойство не покидало господина Махмуда. В конце концов он позвал с собой одного из приятелей, и они отправились на поле, к умирающим от жажды несчастным посевам. Хамид присоединился к ним. Так втроем, озаряемые светом едва взошедшей луны, они дошли до поля. Там, прямо на берегу канала, спали арендаторы в ожидании приговора судьбы, приговора правительства, от которого зависят их жизнь и хлеб насущный. Несчетные беды вечно валятся на них с высот «милосердного» неба, но этого, видно, мало! Еще и правительство взыскивает с них налоги, усугубляя тем самым их и без того бедственное положение. Феллахам нестерпимо тяжко от сознания безысходности своего существования, и старики жалеют о прошлых днях, когда у людей было меньше потребностей и, стало быть, меньше забот. Бледная луна простирает над ними свой прозрачный покров, который издавна служит им одеялом, — с того дня, когда им исполнилось семь лет и они впервые вышли на работу. Но и ранее матери приносили их сюда грудными младенцами, а сами шли в поле, оставляя детей на попечение милостивого и милосердного аллаха.
Сторож первого водяного колеса спал, скорчившись под своим грубым плащом.
— Добрый вечер, Абу Мухаррам! Будет тебе спать! Скоро вода пойдет! — громко сказал господин Махмуд.
Абу Мухаррам — старик, уже давно не ждущий ничего хорошего от жизни, встал, поздоровался со всеми за руку и произнес:
— О — хо — хо! Какая там вода… Клянусь аллахом, в старину люди жили в довольстве. Мы ждали, когда разольется Нил, потом сеяли, и все тут! А какие поднимались хлеба!.. А при спуске воды, правду говоря, мы ловили рыбу. Что эта была за рыба! Пальчики оближешь! Да, уж видно, что прошло, то не вернется…