Зейнаб
Шрифт:
Хамид помолился, совершив вместе со всей общиной два ракаата. Затем он пошел на поле, где не было еще ни одной живой души. Воздух в этот час был напоен бодрящей свежестью. Очертания окружающих предметов постепенно становились все более четкими, и вот уже, насколько хватало глаз, взору открылись покрытые росой всходы. Потом небо на востоке заалело, и взошло солнце. Еще не касаясь земли, оно послало всему сущему свой первый утренний привет, а затем поднялось высоко и засияло в небесах ярким блеском, щедро заливая землю своими лучами. Капельки росы на листьях деревьев и трав вдоль берегов оросительного канала заблистали — огромная плантация словно надела на себя прекрасное ожерелье. Совсем один среди этого пышного великолепия природы, Хамид все шел и шел вперед, то задумчиво опустив голову, то рассеянно озираясь вокруг. Но
А Хамид все думал, как бы ему встретиться с Азизой без соглядатаев, признаться ей в своих чувствах и услышать в ответ, что она тоже любит его. Он непременно хотел услышать это из её уст. Но как это устроить? Поделиться с кем-нибудь своими мыслями, рассказать кому-нибудь о своей любви было невозможно: Хамид прекрасно знал отношение каждого уважающего себя египтянина к этому чувству. Смех и издевки посыплются на человека, осмелившегося признаться в том, что он любит такую-то девушку.
Да, эти почтенные, уважающие себя египтяне обладают жестокими сердцами! На все радости мира они смотрят с презрительной улыбкой, ибо считают, что истинно счастлив лишь тот, кто проводит дни свои в беспрерывных трудах и прославлении аллаха, ибо жизнь — это только мельница, на которой мы, задыхаясь от напряжения, перемалываем свои лучшие годы. Поэтому, считают они, наш долг — быть довольными своей судьбой и после каждого принятия пищи благодарить аллаха. А если кто поведет себя не так, как они считают правильным, то на него обрушится злоба и обильные удары, которые не уступят ударам кнута. Как будто душа человеческая по самой природе своей так низменна, что надо противостоять любым ее желаниям, сковать ее цепями давно отживших обычаев! Как будто наши чувства все порочны, глаза только с вожделением смотрят на женщин, а уши служат для того, чтобы в нас пробуждать самые низменные инстинкты.
Однако в реальной жизни все происходит иначе. Человек прекрасно понимает, что только один он может сделать другого счастливым, что если в глубине сердца возникает глубокое чувство, то коли подавить его, взять в соображение голый расчет, погнаться лишь за материальными благами, то можно убить и самую суть жизни. Если же покориться этому чувству, можно обрести счастье и вечную радость, а на пути к этому познать мужество и отвагу, свободу и независимость. Имя этому великому чувству — любовь.
Охваченный тревогой и смятением, Хамид словно забыл о том, где он находится, не замечал, что солнце стоит высоко, что жар его с каждой минутой усиливается и все больше и больше людей собирается на полях. Вскоре радушные приветствия феллахов начали досаждать Хамиду. Он искал уединения, а потому решил вернуться домой.
Однако едва он вошел к себе, как увидел, что все домашние уже проснулись и сидят за столом. Хамиду оставалось только присоединиться к ним. К счастью, завтрак нисколько не помешал его размышлениям, ибо тишина в столовой нарушалась лишь стуком ложек и звоном стаканов. Все, даже маленькие дети, сосредоточенно молчали. Если и вырывалось у кого-нибудь восклицание или падала ложка, то улыбался украдкой только сосед провинившегося, а другой уже бросал на нарушителя строгий взгляд, как бы указывая на оплошность, которую ни в коем случае совершать не следовало. Если раздавался вопрос, то ответ на него был односложный. Вот почему Хамид сидел погруженный в свои мысли, машинально пережевывая пищу и иногда даже забывая глотать ее. Но никто не замечал его отсутствующего вида.
Весь день Хамида терзали сомнения: идти ли ему снова в тот дом, чтобы повидать свою подругу, или лучше подождать. Тягостное чувство вызывали в нем ее родственники. Он сотни раз обдумывал, как бы уединиться с той, что завладела его сердцем, поговорить с нею откровенно, благоговейно склонить перед нею колена, поцеловать ее руку. Разве одно это не принесет ему безмерное счастье? Разве не станет он тогда властелином мира? И разве не испытает он высшее блаженство, когда сядет рядом с нею, прижмет ее голову к своей груди, а потом поцелует ее в лоб и в уста, а она обратит к нему
Хамид представил себе сады под золотыми небесами и себя, идущего рука об руку с подругой по земле, усеянной розами, под сенью высоких, стройных дерев, на которых птицы выводят свои нежные трели.
Однако неумолимое время напомнило ему о том, что уже приблизился час, когда можно пойти к Азизе. Не найдя в себе сил противостоять настойчивому зову сердца, он быстро собрался и направился туда. Но не прошел он и нескольких шагов, как былая нерешительность вернулась к нему, и он остановился. Видеть ее опять в окружении родственников! К тому же его частые визиты могут показаться неприличными. Дрожь охватила Хамида с ног до головы, он стоял на месте как вкопанный.
Шло время, дневное светило клонилось к закату, день был уже на исходе, а удрученный Хамид все еще не знал, как ему поступить. Наконец желание увидеть Азизу взяло верх, и он, хмурый и озабоченный, двинулся вперед. Дойдя до знакомых ворот, он обнаружил, что, вопреки обыкновению, весь дом гудит от молодых голосов. Оказалось, что приехал брат Азизы — провести каникулы вдали от городского шума, в деревенской тиши, насладиться необозримыми полями, перерезанными ручьями и каналами, берега которых украшены деревьями, где воздух звенит от пения птиц, рождая мечты о том счастливом крае, где ярко пылает солнце, заходящее лишь затем, чтобы подарить людям ночь, когда они бодрствуют и трудятся.
Хамид подошел к своему старому другу, и они обнялись. Потом он уселся вместе со всеми и принял участие в общем разговоре о деревенских делах и событиях, в воспоминаниях о днях учебы, об учителях. Так ведь всегда бывает при встрече друзей после долгой разлуки. Но вот уже стемнело, и собравшиеся один за другим стали расходиться. Когда очередь дошла до Хамида, друг его стал настаивать, чтобы Хамид остался ужинать. Хамид принял приглашение, и весь вечер они провели вместе. Наконец совсем стемнело, и Хамиду пришлось уйти домой.
Он не увидел Азизы, не услышал ее голоса, но даже и не подумал об этом до тех пор, пока не вошел в свою комнату и не лег в постель. Только тогда к нему вернулись прежние мечты. Однако очень скоро он погрузился в глубокий и спокойный сон.
Дни шли за днями. Каждый вечер Хамид навещал своего друга. Иногда он присутствовал при разговорах Азизы с братом, но ни разу сам не осмелился заговорить с нею, ограничиваясь только обычными приветствиями. Он тешил себя мыслью, что ее душа не более спокойна.
Да и как не пребывать Азизе в постоянной тревоге и смятении, когда она достигла полного расцвета? В этом возрасте человек уже не в силах удержаться от мыслей о любви и страстного томления. Это возраст пылких, искренних чувств, когда человеческое сердце стремится вобрать в себя всю красоту мира. Душа ощущает неодолимое желание излиться другой душе. И если почему-либо ей это не удается, она испытывает мучительные страдания.
Азиза обладала сердцем вечной затворницы, глаза ее видели небо лишь через узкие окна, а уши никогда не слышали страстных напевов, хотя до них иногда и доносилось воркование голубей. Иногда она всем своим существом ощущала величие и красоту мира, словно между ним и ее душой протягивались какие-то незримые нити. Потом вдруг нити эти обрывались, и Азиза чувствовала лишь тоску одиночества. Такая жизнь внесла в ее душу смятение, а сердце превратила в бесплодную пустыню, где не было ни горя, ни радости, хотя оно и способно было ощущать покой и довольство. Только огонь любви, внезапно вспыхнувший в ее груди, оживил ее. Но он горел недолго, а потом снова наступило успокоение. Так она и жила, запертая в четырех стенах и забытая, как слезинка, упавшая из глаз горемыки. Утешение она находила лишь в мечтах о будущем, о том, что она счастливо выйдет замуж. В воображении ее рисовался образ некоего человека, ее любимого мужа, которому она отдаст свое сердце. Но подчас фантазия оказывалась бессильной наделить этот образ зримыми чертами хотя бы и понаслышке знакомого ей человека, и она впадала в отчаяние.