Зеро
Шрифт:
— Подарок.
— Митико!
Но она не дала ему договорить.
— Сначала, — сказала Митико, — выпьем чаю.
Филипп смотрел, как она медленно, грациозно, без видимых усилий разливает зеленый чай. Митико взбивала венчиком белую пену, потом медленно поворачивала чашку. Она действовала ощупью, но это было почти незаметно. Если не приглядываться, то и не заподозрить, что Митико слепая.
Наконец Митико протянула ему чашку. Когда-то она обожала смотреть,
Когда он допил чай и вернул чашку, Митико заварила новый. На этот раз для них обоих.
— Ты сегодня будешь меня любить? — спросила Митико во время чаепития.
— Я всегда тебя люблю, если мы оказываемся вдвоем, — откликнулся он. — Хотя, конечно, мы занимаемся не только этим. — Филипп склонил голову набок, вероятно, почувствовав какой-то подвох. — Разве сегодня что-нибудь изменилось?
— Я изменилась.
Ресницы Митико были опущены.
Шум машин долетел до них, словно надвигавшаяся издалека гроза... Как предвестник великих перемен. Однако они еще не были угрожающе близки.
— Чай превосходный.
— Долю. Спасибо.
— В тебе ничего не изменилось. — Филипп поставил чашку на стол.
Митико услышала это и наклонила голову.
— Митико, — начал Филипп, — то, что случилось на стадионе су мо...
— Я понимаю, — перебила она его. — Ты потерял близкого друга и соотечественника, Эда Портера.
— Да, конечно, — сказал он. — Но я говорю сейчас о тебе...
— А... — Митико улыбнулась так нежно, что он был обезоружен. — Но об этом незачем говорить. Мне ведь повезло, не так ли? Я здесь. Я жива.
— Но если бы я не упомянул тогда о фуро...
— Тогда бы мы никогда не узнали, что Дэвид Тернер — русский агент.
Филипп кивнул, соглашаясь с ней. Он понял, что от Митико толку не добиться. Да и вообще, чувство вины, которое он испытывал, было чем-то чисто европейским. Здесь оно не к месту.
Филипп помолчал: в горле у него стоял комок.
— Таки-гуми спокойно отнеслась к появлению твоего отца, — сказал он. — Даже самые заклятые его враги не заподозрили, что Ватаро Таки и Дзэн Годо — одно и тоже лицо.
— Мой отец привел в дом женщину, — внезапно сказала Митико. — Они поженятся через месяц.
Филипп посмотрел на нее, понимая, что Митико чего-то не договаривает.
— Тебе это кажется странным? Ведь твой отец жил один все эти годы, с тех пор как умерла твоя мать. Ты что, ревнуешь к этой женщине?
— Я думаю, она беременна, — глаза Митико по-прежнему были опущены долу. Единственный признак потери
— Поэтому они и женятся? — Филиппу хотелось понять, что ее тревожит.
— Нет, вряд ли. Нет, — Митико была какая-то необыкновенно тихая сегодня. — Моему отцу, по вполне понятным причинам, хочется сыновей. В один прекрасный день его сыновья будут управлять тем, что он создал.
— Сыновья, а не ты, дочь? — осторожно спросил Филипп.
— У меня нет желания идти по его стопам, — вспыхнула Митико. — С чего ты это взял?
— Митико, — ласково произнес Филипп, — в чем дело?
— Я хочу, чтобы ты вошел в меня, — сказала она. — Прямо сейчас.
Она была в каком-то исступлении, неистовстве. Казалось, ее горе иссушило всю нежность, и Митико поглощала Филиппа всем своим существом.
Совершенно изнуренные, они заснули, держа друг друга в объятиях. Когда Филипп пробудился, Митико уже заваривала чай. Он поднялся и сел напротив нее. Она не надела ни верхнего, ни нижнего кимоно, и это было необычно.
— Митико!
— Вот, выпей.
Митико протянула ему чашку. Это была другая чашка, не та, из которой он пил раньше. Гораздо легче, изящней. На зеленом фоне красовалась золотая цапля. В ее клюве трепыхалась черная рыбина; широкие крылья цапли были распростерты. Эту чашку Филипп едва не разбил в ту ночь, когда инсценировал смерть Дзэна Годо. Они договорились, что это будет условный сигнал, который предупредит сидевшую в другой комнате Митико о его прибытии в погруженный во мрак дом.
Филипп увидел, что деревянная шкатулка-киоки открыта. Может, в подарок предназначается чашка? Филипп испытующе посмотрел на Митико.
— Выпей, — сказала она. — Выпей половину чая.
Филипп выпил.
Она подождала, пока он поставит чашку в ее сложенные руки. Затем допила чай. А после этого аккуратно обтерла чашку шелковой тканью и, найдя ощупью деревянную шкатулку, положила в нее чашку. Филипп был прав. Это и есть подарок. Но почему вдруг?
Митико закрыла крышку и придвинула к нему шкатулку.
— Это тебе на память обо мне, — тихо произнесла она. Лицо ее было бледно, оно казалось призрачным отражением, увиденным в зеркале.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Я уезжаю, — сказала Митико. — Возвращаюсь к мужу.
— Но почему? Тебе приказал отец? Он что, узнал про нас с тобой?
Митико покачала головой.
— Это мое решение. Мое собственное. Мы оба в браке. Мы должны соблюдать клятвы, важные священные обеты, если мы чтим память наших предков. Порой мы забываем о них. Но не навсегда.