Земля
Шрифт:
— Стоит ли обращать внимание на пустую болтовню ничтожных людишек.
— Слишком уж несправедливо все это! Я не в силах была вынести… Они поносят меня, клевещут! А вы сами понимаете: женщине в моем положении оправдаться трудно… Вот я и решила… — голос Сун Ок задрожал; она с трудом удерживала рыдания.
— Понимаю, Сун Ок… Но разве можно так узко смотреть на вещи! Вся эта чепуха не стоит вашей жизни… Поговорите с этой сплетницей, и вы убедитесь, что она так же гнусна и подла, как гнусны и подлы сплетни, которые она распускала.
Кан Гюн глубоко переживал горе Сун Ок и от всей души старался утешить ее.
— Ох, как это несправедливо,
— Не нужно так отчаиваться, Сун Ок! Не обращайте внимания на тех, кого и за людей-то считать нельзя!..
— Я решила покинуть этот постылый мир… Но судьбе было угодно, чтобы вы в эту минуту очутились рядом и спасли мне жизнь. Видно, человек по своей воле и умереть не может… Но теперь я решила — да, твердо решила, — жить! И мне захотелось поклясться в этом тому, кто вернул меня к жизни…
— Вот и хорошо, Сун Ок! Поймите, что это преступление — решиться уйти из жизни, когда вся жизнь пошла по-новому, когда страна наша стала свободной и народ наш прилагает все свои усилия, чтобы построить светлое, счастливое будущее!..
Кан Гюн оживился; голос его звучал возбужденно, страстно.
— Еще одно хотела я сказать вам, — смущенно произнесла Сун Ок. — Я хочу, чтобы вы стали моим братом… Я недостойна быть вашей сестрой… Но если бы вы стали считать меня родной сестрой, как бы я была счастлива!
— Благодарю вас, Сун Ок, — серьезно сказал Кан Гюн. — Пусть пока и без кёри-наммэ [47] но мы будем уважать и любить друг друга, как брат и сестра. Считайте, что с этой минуты мы с вами из одной семьи…
Глубокий вздох вырвался из груди Сун Ок:
— Я так одинока!
В этом непроизвольном горестном вздохе сказалось все отчаяние человека, потерявшего последнюю надежду в жизни… Кан Гюн понял Сун Ок и поспешил успокоить ее:
— Если хотите, Сун Ок, то завтра же мы и устроим кёри-наммэ… У моего отца как раз день рождения; вот вы и приходите к нам завтра утром… И мы перед нашими родителями свяжем себя родственными узами. Хорошо? — С этими словами Кан Гюн встал со своего места.
47
Ритуал, после которого дети разных родителей считаются родными братьями или сестрами.
— Ой, неужели все это правда? Значит, завтра мне можно прийти к вам? — обрадованно воскликнула она, но тут же горячий стыд обжег ее щеки. Как предстанет она перед родителями Кан Гюна?
И Сун Ок тихо промолвила:
— Стыдно, неудобно мне…
— Ничего в этом неудобного нет. Вы устали, Сун Ок… Ложитесь-ка поскорей да отдохните хорошенько.
— Спасибо. Я сейчас лягу…
Мать Сун Ок встала, чтобы проводить Кан Гюна, но он остановил ее.
— Сидите, сидите, я сам дорогу найду!
— Не знаю уж, как и благодарить вас за дочку… — взволнованно произнесла мать Сун Ок. Только теперь она поняла, что дочь ее собиралась утопиться и Кан Гюн спас ей жизнь.
— Что вы, какая тут может быть благодарность!
Вскоре Кан Гюн был уже у себя дома.
Глава шестая
О парне, выжигавшем древесный уголь
Поджидая
Сноха сидела возле распахнутой настежь двери и в почтительном молчании слушала разговор старших.
Ее семилетний первенец лежал, прикрытый одеяльцем, рядом с бабушкой и спал крепким сном.
Кан Са Гва давно уже перешагнул за шестой десяток, но для своего возраста он был крепким, бодрым и красивым. Старик отличался крупным телосложением, носил длинные пушистые усы и бороду, как у легендарного Хо Ми Су, славившегося необычайной красотой. Когда Кан Са Гва садился, подогнув одну ногу под себя, а другую положив на колено первой, и начинал громко читать книгу, его можно было принять за представителя аристократии.
Да так оно, собственно, и было. В молодости он стремился сделать себе карьеру; ходил на кваго [48] . Но вскоре разочаровался в той жизни, какую вел, и решил жить иначе.
В тот год, когда Япония аннексировала корейское государство, Кан Са Гва оставил город и перебрался в родную деревеньку, поближе к могилам предков. Он занялся земледелием, открыл у себя в доме школу и все свое свободное время отдавал обучению деревенской детворы. Но школа эта продержалась недолго: японцы запретили обучать корейских детей на родном языке. Тогда Кан Са Гва, наняв батрака, полностью посвятил себя земледелию, но и из этого ничего путного не вышло: продуктов всегда не хватало, семья бедствовала, попытки поставить хозяйство на ноги терпели полную неудачу.
48
Экзамены, которые держали в прежнее время корейские аристократы и интеллигенты, чтобы получить определенный чин на государственной службе.
Лет десять назад Кан Са Гва вынужден был переселиться в края, где жил сейчас. Он открыл на новом месте аптеку; она кое-как и кормила семью.
Кан Са Гва превосходно знал иероглифическую письменность и обладал каллиграфическим почерком. Особенно красиво писал он иероглифические стихи [49] .
Это был человек старой закалки. Но он сумел разбить скорлупу консерватизма, шагал в ногу со временем, горячо поддерживал все новое, передовое.
В былые времена в глухих краях, вроде того, в котором проживал Кан Са Гва, немало находилось людей, закосневших в убеждении, что можно прожить и не учась. Кан Са Гва пошел против течения и дал возможность единственному своему сыну окончить среднюю школу в Сеуле.
49
Искусное написание иероглифов считалось в старой Корее признаком большой образованности.
К японцам старик питал неистребимую ненависть. Бывало, выпьет с приятелями рюмку-другую сури и начнет бить себя в грудь и сетовать на то, что эти безмозглые корейские баре погубили страну, отдав ее на съедение иноземным захватчикам.
Он и в глушь забился потому, что в деревне было меньше японцев и дышалось свободнее.
Когда в августе прошлого года его сын Кан Гюн, возглавлявший отряд самоуправления, захватил полицейское отделение и заставил японцев сдаться, старый Кан Са Гва, на глазах у которого все это произошло, испытал несказанную радость.