Зеленый Дом
Шрифт:
– Я стала такой же, как они, мать, – сказала Бонифация. – Та, у которой серьга в носу, поела и силой заставила поесть другую. Она руками засовывала ей в рот банан.
– А при чем тут дьявол? – сказала начальница.
– Одна хватала руку другой и сосала ее пальцы, – сказала Бонифация, – а потом вторая делала то же самое. Ты представляешь, мать, как они были голодны?
Еще бы им не быть голодными. Бедняжки от самого Чикаиса крошки не держали во рту, Бонифация, но начальница уже знает, что ей стало их жаль. А Бонифация едва понимала их, потому что они чудно говорили. Она им –
– Рассказывать истории – это самое лучшее, на что ты способна, – сказала начальница. – Что же дальше, Бонифация?
Глаза у нее мерцают, как светляки, – сейчас же уходите, – зеленые и испуганные, – возвращайтесь в спальню. Она делает шаг к воспитанницам – кто им разрешил выйти? – и под натиском зарослей калитка бесшумно закрывается. Воспитанницы молча смотрят на нее. В темноте не видно ни лиц, ни пыльников – только две дюжины светляков и бесформенное пятно, в которое сливаются фигуры девочек. Бонифация смотрит в сторону главного здания – там не зажегся ни один огонек. Она снова приказывает им вернуться в спальню, но они не двигаются с места и ничего не отвечают.
– Этот язычник был мой отец, мамуля? – сказала Бонифация.
– Нет, – сказала мать Анхелика. – Возможно, ты родилась в Уракусе, но отцом твоим был другой человек, а вовсе не этот злодей.
А мамуля не обманывает ее? Что за вздор, мать Анхелика никогда не лжет, и зачем она стала бы ее обманывать? Может, мамуля говорит это, чтобы не огорчать ее? Чтобы ей не было стыдно? А она не думает, что ее отец тоже был злодей?
– Почему же непременно злодей? – сказала мать Анхелика. – Может быть, у него было доброе сердце, таких людей много среди язычников. Но что тебе до этого? Разве теперь у тебя нет отца гораздо более великого и доброго?
Она повторяет – уходите, возвращайтесь в спальню, но они и на этот раз не слушаются, а две новенькие, дрожа, цепляются за ее платье. Внезапно Бонифация поворачивается, подскакивает к калитке, открывает ее и показывает рукой на чернеющий лес. Обе девочки стоят возле нее, но, не решаясь выйти за калитку, смотрят то на Бонифацию, то на темный проход, а между тем светлячки приближаются, и перед Бонифацией вырисовываются силуэты воспитанниц. Теперь они начинают тихонько говорить, а некоторые трогают ее за руку.
– Они искали в голове друг у друга, мать, – сказала Бонифация, – вытаскивали вшей и раскусывали их зубами. Не из злости, мать, а так, забавы ради, и, прежде чем раскусить, показывали их – мол, смотри, какую я у тебя нашла. Забавы ради и еще потому, что хотели услужить друг дружке.
– Раз они уже доверяли тебе, ты могла их уговорить, чтобы они не делали этих гадостей, – сказала начальница.
Но она думала только о том, что будет на следующий день: настанет утро, и мать Гризельда острижет им волосы. Она не хотела, чтобы их стригли, мать, не хотела, чтобы их обсыпали порошком, а начальница – это еще что за глупости?
Ты не знаешь, каково им, а мне приходится их держать, и я вижу, – сказала Бонифация. –
Как! Ей было жаль, что мать Гризельда избавит их от насекомых, которые заедали их? От насекомых, которых они глотают и от которых потом болеют, от которых им пучит животики? Да, мать, ей было жаль девочек, наверное потому, что она сама еще помнит о ножницах матери Гризельды, о том, как ей было больно.
– Не очень-то ты умна, Бонифация, – сказала начальница. – Ты должна была бы испытывать жалость при виде этих детей, превратившихся в зверьков и делающих то же, что обезьяны.
– Ты сейчас еще больше рассердишься, мать, – сказала Бонифация. – Ты возненавидишь меня.
Чего они хотят? Почему не слушаются ее? И через несколько секунд, возвысив голос: они тоже хотят уйти? Хотят опять стать язычницами? А новенькие уже затерялись в тесной толпе воспитанниц, и перед Бонифацией только пыльники и горящие жадным желанием глаза. Раз так, ей-то что, бог с ними, как знают, хотят – возвращаются в спальню, хотят – убегают или умирают, и она снова смотрит в сторону главного здания. Там по-прежнему темно.
– Ему остригли волосы, чтобы изгнать дьявола, который в него вселился, – сказала мать Анхелика. – Ну и хватит, не думай больше об этом язычнике.
Он все не выходит у нее из головы, мамуля. Какой он стал, когда ему остригли волосы? А дьявол вроде вошек, да? Что она говорит, сумасшедшая? Его остригли, чтобы изгнать дьявола, а маленьких язычниц стригут, чтоб у них не было вшей, значит, и дьявол, и вши прячутся в волосах, мамуля, а мать Анхелика, – какая ты глупая, Бонифация, до чего глупая девочка.
Они выходят гуськом, по порядку, как по воскресеньям, когда идут на реку, и, проходя мимо Бонифации, иные с нежностью трогают ее за платье, за голую руку, а она – быстрее, да поможет им Бог, она помолится за них – и плечом придерживает калитку. Каждую воспитанницу, которая задерживается в проходе и поворачивает голову в сторону окутанного темнотой главного здания, она подталкивает, и одна за другой они ступают на сырую землю, ныряют в заросли и пропадают во мгле.
– И вдруг одна легонько оттолкнула другую и подошла ко мне, – сказала Бонифация. – Меньшая, мать. Я думала, она хочет меня обнять, но она начала и у меня искать в голове.
– Почему ты не отвела девочек в спальню? – сказала начальница.
– Она сделала это из благодарности за то, что я дала им поесть, понимаешь? – сказала Бонифация. – Лицо у нее погрустнело, потому что она не находила, а я про себя думаю – хорошо бы нашла, хорошо бы хоть одну отыскала, бедняжка.
– И после этого ты еще обижаешься, когда матери тебя называют дикаркой! – сказала начальница. – Разве ты говоришь как христианка?
И она тоже искала у девочки, и ей не было противно, мать, и каждый раз, когда находила вошь, раскусывала ее зубами. Отвратительно? Да, наверное, и начальница – ты говоришь так, как будто гордишься этой гадостью, а Бонифация и гордилась, мать, это самое ужасное, а маленькая язычница притворялась, что нашла, и поднимала ручонку, будто показывала ей, и делала вид, что кладет на зуб. А потом и вторая начала, а она у нее.