Зеленые яблоки
Шрифт:
В одном углу восьмиугольного оникса .были инициалы из крошечных бриллиантиков: А. С.
– Айрис,- сказала она.- Айрис Стром.- Она улыбнулась по-детски принужденно и продолжала: - Вы были так милы, что я забыла, что мы с вами незнакомы.
Я назвал себя с тем чувством неловкости, которое всегда испытываешь, когда представляешься; затем мы некоторое время молча курили. Вдруг со стороны взлохмаченной темной головы на столе раздалась сумбурная, нечленораздельная речь. Она напряженно прислушивалась.
Джеральд вздрогнул, но лицо его оставалось
– Ему снится что-то,- сказал я.
Она посмотрела на меня, и мне показалось, что в глазах у нее стояли слезы, но так как они не скатились, то я в этом не уверен.
– Почему бог допускает такие вещи?
– спросила она неожиданно ясным и сильным голосом, который чрезвычайно поразил меня; но я ничего не ответил, так как ничего не мог сказать о боге.
– Пойдемте, - сказала она.
– Рассказать ему, что вы были здесь?
Она смотрела на меня и некоторое время размышляла.
– Да, пожалуйста. Скажите только, что я была. Видите ли, Джеральд меня...- где-то в глубине ее глаз пробежала улыбка,- ну одним словом, он настроен против меня...
Мы стояли на пороге неряшливой комнаты пьяницы.
Я собирался потушить свет.
– Джеральд,- вдруг сказала она тем же ясным голосом, который напоминал мне голос надзирателя в кори - доре школьного пансиона.
– Прощай, Джеральд.
– Вы понимаете,- обратилась она ко мне,- мы с Джеральдом последние Марчи, так что нам надо поддерживать друг друга; не правда ли?
– Да, конечно, надо,-.серьезно ответил я.
Одна ее рука с большим изумрудом висела вдоль кожаного жакета.
– Конечно, надо, - повторил я и поднес ее руку к губам. Рука слегка пахла бензином и табаком и еще каким-то ароматом, название которого я теперь никогда уже не узнаю.
– Как она мила, эта дерзкая нежность,- сказала она задумчиво.- Я всегда полагала...
Г л а в а 11
Красные слоны задвигались...
Мы медленно спускались вниз, она впереди, а я сзади, по узкой лестнице к моей площадке! Зажженная спичка неожиданно осветила маленький кружок тела на ее левой ноге, как раз над каблуком, и я имел случай упрекнуть Себя в свойственной человеку испорченности.
Мы снова очутились на моей площадке, освещенные светом, проникавшим из полуоткрытой двери моей гостиной: она стояла одной ногой на ступеньке, ведущей вниз.
– До свидания,- сказала она.- Вы, право, были очень любезны.
Я подумал: какая она славная и нежная. Именно славная. И в ее нежности чувствовался скрытый огонь. Она шествовала так спокойно, освещенная собственным пламенем. Я был как будто на другой планете.
– Прощайте...
Я смотрел не на нее, а через полуоткрытую дверь в свою комнату. Передо мной был весь беспорядок моей жизни, ее безалаберность, отсутствие целей, вся пустота и неудачливость моего существования.
Здесь я подхожу к самому трудному месту в моем повествовании. Среди его многочисленных пробелов этот представляется мне самым серьезным и самым непростительным.
Наши глаза сошлись на изумрудном кольце, лежавшем на полу, как эхо нашего поцелуя. Она слегка вздрогнула, выпрямилась и приняла гордый вид. Теперь она казалась далекой, как вечерняя звезда и очень гордой. Глаза ее были темны, как склеп, глаза ее глядели растерянно, как будто она заблудилась в лабиринте. Я закурил папиросу и почувствовал, что в горле у меня пересохло.
Ей было трудно говорить. Я недоумевал.
– Нет,- сказала она и покачала головой.- Конечно же, нет. Дайте мне, пожалуйста, кольцо.
Ее палец повелительно указывал на пол, но глаза были жалкие, как у монахини, случайно забредшей в ад. И для того чтобы я мог последовать за ней туда, я снова прикоснулся к ее руке иудиным поцелуем; она задрожала всем телом, как в пытке, и казалось, что она изнутри кусает, губы.
– Это ничего не означает,- холодно сказала она.
– - Я знаю, - ответил я.
Она дышала глубоко, прижимая рукой одну грудь, как если бы она у нее болела. Она покачала головой, как зверь е клетке, затем стала неподвижной, как срезанный цветок. Поля ее шляпы отделяли от меня ее лицо, мы оба были страшно одиноки. Ее голая правая рука, как мертвая, свисала со спинки кресла, и я нагнулся, чтобы поднять изумруд и водворить его обратно на средний палец. В это время внизу раздался осторожный стук.
Стучали уже во второй или в третий раз, и с каждым разом стук становился все смелее. Я знал, что это постовой полисмен, пришедший сказать, что улица - не надлежащее место для стоянки желтого автомобиля, и потребовать,- чтобы его убрали. Интересно, слышала ли она; но я не мог видеть ее лица. Выходя, я потушил огонь, и рассвет через окно прыгнул на зеленую шляпу. Но ее обладательница продолжала свою борьбу, неподвижная как статуя. Она что-то сказала, что именно - я не разобрал, и я спустился вниз и переговорил с полисменом. Это был любезный, средних лет человек, с которым я был знаком.
– У меня сидит брат,- сказал я,- но он скоро уйдет.
Шеперд-Маркет медленно вползал в полутьму начинающегося утра, все еще окутанный таинственным покровом ночи. Тут и там в окнах виднелись огоньки. Громадный автомобиль выделялся темным пятном, преграждая путь к вечности; рассвет стремился овладеть им, ночь окутывала его своей тенью, и летящего серебряного аиста не было видно. Маленькие шорохи рассвета остро прорезывали тишину ночи, и у фонарей были усталые бледные лица.
– Настоящее лето,- произнес полисмен.