Зеленая улица

Суров Анатолий Алексеевич

Долгая пауза.

(Рассматривает альбом.) Авдотья Ивановна...

Сколько лет прошло, а она, кажется, не

постарела. У нас нет этой фотографии. Смотри, ты

насколько выше меня. Какая я смешная... Папа...

Двадцать лет назад он выглядел старше. Чудной

какой! Усы носил,— мастер депо... А Никифор

Сергеевич тоже странный на фотографии... Я его

плохо помню. Видно, он с папой крепко дружил.

Сидят-то как, в обнимку...

Алексей.

Лена... Лена, ты очень любишь

отца?

Лена. Очень?! Это не то слово.

Алексей. Прости, я глупый вопрос задал.

Не обижайся.

Лена. Я должна сказать тебе, Алексей,

важное... А вот как сказать...

Алексей. Так и говори.

Лена (после паузы). Нет, я не могу сказать

то, что хочу...

Алексей. Ты не хочешь сказать прямо.

Ты, Лена, обижена моим поступком? Ну, так и

скажи: ты, Алексей, подвел и себя и меня...

Лена. Подвел.

Алексей. И еще скажи: пойди, извинись.

Так ты хочешь?

Лена. Хочешь?! Я понимаю, во всем

виноват Крутилин. Но ты...

Алексей (прерывая). В чем виноват

Крутилин, мы знаем. Но почему он пользуется

поддержкой начальника дороги?

Лена. Папа ценит его талант. И не один

папа. Максим Романович привлек Крутилина к

своей работе. И вообще...

Алексей. И вообще получается — Крути-

лин — талант, его все поддерживают. Почему же

тогда, Лена, ты винишь во всем Крутилина?

Лена. Ты сам назвал его «душой предельче-

ских настроений».

Алексей. Назвал. Но в чем эта душа

держится? Не скажешь? Неприятно? Понимаю.

Так я за тебя отвечу. Держится душа эта в

мощной длани генерал-директора, начальника нашей

дороги Кондратьева Андрея Ефремовича и

авторитетом действительного члена Академии

наук Рубцова Максима Романовича. Не так ли?

А что Крутилин сам по себе? Ничего. Он при

Кондратьеве — сила, при Рубцове — авторитет.

По одному Крутилину бить — это все равно что

с полыни цвет рвать, а корни беречь.

Лена (уступая). Но ты, Алексей, обидел

папу. Ничего не объяснил, вернул премию. Кто-

кто, а ты знаешь его характер.

Алексей. При чем тут характер? Ведь это

он всю дорогу на тормоза поставил.

Лена. Ну, как ты можешь так говорить о

папе?

Алексей. Напрасно сердишься. Очень

вежливо говорю... Ну, что ты, Лена?.. Я же

люблю Андрея Ефремовича. Ну, хочешь, я

расскажу тебе, какого Кондратьева я люблю? «Не

оборачивайся назад, Алешка,— говорил он

мне,— в будущее рвись, в завтрашний день».

Его

и звали-то не иначе, как орел! Первый

знатный машинист, лучший начальник депо во всем

Союзе. А почему первый! Потому, что гроза всех

предельщиков. Орел!.. Леночка, милая, я же

хочу походить на этого Кондратьева!

Лена. Ты вдруг так заговорил о папе... А

правда — хороший он?

Алексей. Хороший. Он наш, весь наш. И

мы его повернем, Лена. Кремнев, все друзья

коммунисты не дадут Кондратьеву успокоиться.

Лена. Да... Странно все получилось.

Общественное... личное... Нет, и личное как-то

раздвоилось...

Вошла Авдотья Ивановна.

Я должна вам сказать... Эта газета — не

последняя новость...

К окну подошел Рубцов с газетой в руках.

Рубцов. Здравствуйте, Авдотья Ивановна.

А где этот, развращенный почестями молодой

человек? А, вот он!.. Защищайся, негодный!

Или давай ремень, пороть тебя буду, Алешка!

(Хохочет.) Хо-хо-хо!.. Как они тебя трахнули!

(Развернул газету.) Поза-то, поза одна чего

стоит! И похож! Вот это дорожная газета,

ничего не скажешь! (Вошел в комнату.)

Алексей. Ничего разрисовали, красиво!

Садитесь, Максим Романович!

Рубцов. Нет, не могу. С задаваками

поведешься, сам задавакой станешь. Хо-хо-хо!.. А ты

чего ухмыляешься?

Алексей. Ну, так, ведь юмор...

Рубцов. Э-э, это уж, батенька, не юмор, а

умор. (Раздражаясь.) Чорт их дери! На, держи!

(Подал Алексею руку.) Я все знаю. Записывай

в союзники. С Кондратьевым отныне нахожусь

в состоянии войны. (Вырвал из рук Алексея

газету.) Не эту литературу тебе сейчас надо

читать. Кому экзамен сдаешь? Крутилину?

Алексей. Крутилину, кому же. Он у нас

ведет кафедру «Эксплоатация паровоза».

Рубцов. Готовься, белобрысый, по всему

курсу будем гонять. Еще Дроздова возьму в

помощники. Готовься, Алешка! (Погрозил.)

Смотри у меня! Нюни не распускать. Молодчина!..

(С болью.) Обидно, понимаю...

Вбегают Модест и Матвеич, оба с газетами.

Матвеич (с ходу). Полюбуйся, Алексей

Никифорыч! Та самая Тихвинская, которая

рыжая.

Модест. Пусть еще раз придет в депо, мы

из нее брюнетку сделаем.

Авдотья Ивановна. Каким же

способом?

Матвеич. Мужским способом. Мазутом ее

перекрасим.

Рубцов. Хои-хо-хо!.. Справедливо, Анто-

ныч!

Ребята, не видевшие Рубцова, вдруг смутились.