Зази в метро

Кено Раймон

...(Жест.)

Подшаффэ проглотил последний кусок. Покончив с бутербродом, он не спеша выпил стаканчик вина, после чего поставил бутылку на место.

– Ну а Шарль?
– спросил он.- Что он на это говорит?

– Только отмахивается. "А тебя-то, птичка моя, что, часто откапывали?" Шутит в общем. (Вздыхает.) Не хочет меня понять.

– Ты бы ему честно во всем призналась.

– Я уже думала об этом, но как-то все не складывается. Вот, например, встречаемся мы с ним иногда на лестнице. Перепихнемся по-быстрому,

прямо там, "на ступеньках замка, на ступеньках замка", знаете, как в песне поется? Только в эти минуты я не могу с ним серьезно разговаривать, я о другом думаю (пауза), не о том, чтоб с ним серьезно поговорить (пауза). Надо бы мне пригласить его как-нибудь на ужин. Как вы думаете, он пойдет?

– Во всяком случае, с его стороны было бы нехорошо тебе отказывать.

– Тото и оното, что Шарль не всегда себя хорошо ведет по отношению ко мне.

Подшаффэ жестом выразил свое несогласие. Тут на пороге "Погребка" с криком "Мадо!" появился Турандот.

"Сейчас, минутку!" - крикнула она в ответ, вложив в свои слова энергию, обеспечивающую им нужное ускорение и интенсивность звуковых колебаний при прохождении через воздушную массу.

– Интересно все-таки,- добавила она уже тише, обращаясь к Подшаффэ,- на что он в конечном счете рассчитывает, чем эта девица из газеты может быть лучше меня? Что у нее, жопа из чистого золота или еще чего?

Турандот издал очередной клич, не позволив ей тем самым сформулировать следующую гипотезу. Она унесла посуду, оставив Подшаффэ наедине с башмаками и улицей. Но он не сразу принялся за работу. Медленно скрутив одну из своих пяти ежедневных сигарет, он спокойно начал курить. Глядя на него, можно было почти с полной уверенностью сказать: создается впечатление, что он как будто о чем-то думает. Когда сигарета была почти докурена, он загасил окурок и аккуратно засунул его в коробочку из-под мятных таблеток - эта привычка сохранилась у него еще со времен оккупации. Потом он услышал вопрос:

"Не найдется ли у вас случайно шнурка для ботинок, а то мой только что порвался?" Подшаффэ поднял глаза - чтоб ему провалиться на этом месте!
– но это и в самом деле был хмырь, который продолжил так:

– Нет ничего отвратительней разорванного шнурка, не правда ли?

– Не знаю,- ответил Подшаффэ.

– Мне желтые нужны, ну, если хотите, коричневые. Но не черные.

– Сейчас посмотрю, что у меня вообще есть,- сказал Подшаффэ.- Я не уверен, что тут у меня найдутся все нужные вам цвета.

Однако он не сдвинулся с места и продолжал разглядывать своего собеседника. Последний же делал вид, что ничего не замечает.

– Я же у вас не требую шнурков всех цветов радуги?

– Каких, каких?

– Всех цветов радуги.

– Именно радужных у меня как раз в данный момент и нету. Как, впрочем, и других цветов.

– А вот там, в той коробке, у вас случайно не шнурки?

Подшаффэпрашшиппел:

–

Послушайте, мне не нравится, когда у меня тут все вынюхивают.

– Но вы же не откажете в шнурке человеку, которому он действительно нужен! Это все равно, что отказать голодающему в корке хлеба!

– Хватит. Не пытайтесь меня разжалобить.

– А пару ботинок? Вы и ботинки мне продадите?

– Ну знаете ли!
– воскликнул Подшаффэ.-- Вы - нахал!

– Почему это?

– У меня ремонт обуви, а не обувной магазин. "Не сутор ультра крепидам" ', как говорили древние. Вы случайно по-латыни не понимаете? Ускве нон асцендам анк'ио сон питторе адиос амигос аминь 2. Вот так-то. Хотя вы не можете этого оценить, вы ведь не священник, а легавый.

– Откуда вы взяли, скажите на милость?

– Легавый или извращенец. Хмырь спокойно пожал плечами:

– Оскорбления! Вот награда за то, что я привел домой заблудившегося ребенка! Сплошные оскорбления,- сказал он неуверенно, без малейшей горечи в голосе. И добавил, тяжело вздохнув:- А родственнички-то одни чего стоят.

Подшаффэ оторвал задницу от стула и спросил угрожающе:

– Чем вам родственники-то не угодили? Что вам не нравится?

– Да так, ничего. (Улыбнулся.)

– Нет уж, скажите. Скажите! Чего уж там.

– Дядюшка-то голубой.

– Не правда!
– заорал Подшаффэ.- Не правда! Я запрещаю вам так говорить!

– Вы ничего не можете мне запретить, дорогой мой. Вы мне не указ.

– Габриель,- сказал Подшаффэ напыщенно.- Габриель честный гражданин, порядочный, всеми уважаемый человек. Его, кстати говоря, все здесь любят.

– Соблазнительница он.

– Надоели вы мне, только и знаете, что всех осуждать. Повторяю, Габриель не голубой, неужели не ясно?

– А вы докажите,- парировал хмырь.

– Нет ничего проще,- ответил Подшаффэ.- Он женат.

' Пусть сапожник судит не выше сапога (лат.). 2 До тех пор, пока не достигну (лот.), и я также художник (ит.), до свидания, друзья (исп.).

– Это ничего не значит. Вот Генрих Третий, например, тоже был женат.

– На ком же это? (Улыбнулся.)

– На Луизе де Водемон. Подшаффэ испустил смешок.

– Если бы эта тетка и вправду была королевой Франции, это было бы давно известно.

– Это и так известно.

– Наверное, это по ящику передавали (гримаса). Вы что, верите всему, что они говорят?

– Не только по ящику. Это и во всех книгах есть!

– Даже в телефонном справочнике? Хмырь в замешательстве стушевался.

– Вот видите,- добродушно сказал Подшаффэ. И продолжил в крылатых выражениях:

– Уж вы мне поверьте, не надо судить о людях слишком поспешно. Ну хорошо, ну выступает Габриель в баре для педиков в костюме испанской дамы. Ну и что? Что из этого? Да, кстати, дайте сюда башмак - я вдену шнурок.