Завтрак с полонием
Шрифт:
— Мне тебя очень жаль, Павлик, — проникновенно проговорил Алексей, сочувственно наклонив крупную голову с ранними залысинами. — Ты мне друг, конечно. Но я даже ради тебя, даже ради нашей дружбы не могу лгать своим товарищам, лгать комиссии. Прости, но не могу. Знаешь, как говорят — Платон мне друг, но истина дороже.
Павел вскочил и схватил Самойлова за воротник.
— Сволочь! — кричал он сквозь злые слезы. — Сволочь, как ты можешь так врать?!
Двое прапорщиков с трудом оттащили его от бывшего друга. Тот скорбно смотрел
— Вот видите? — Вычегдов взглянул на Старостина. — Ваш сотрудник майор Лосев не только недисциплинирован, не только безответственен до такой степени, что способен из-за личного дела оставить доверенный ему пост — он даже на заседании нашей комиссии способен устроить отвратительный дебош!
— Но, Николай Николаевич, — пытался защищать его Старостин, — он только что пережил такую трагедию…
— С этим тоже не все ясно, — продолжал Вычегдов своим скрипучим голосом. — Как Лосев узнал о нападении на жену?
— Она мне позвонила… — еле слышно проговорил Павел.
— Факты этого не подтверждают!
Оказалось, что в памяти мобильного телефона Павла звонок жены не зафиксирован. Ленин же телефон бесследно пропал.
— Кроме того, само это преступление выглядит очень подозрительно. В квартире Лосевых ничего не пропало, а на месте преступления нет никаких отпечатков пальцев, кроме отпечатков самой потерпевшей и ее мужа, майора Лосева…
Павел еле пережил эту комиссию.
Старостин сумел добиться того, что, учитывая его тяжелое моральное состояние, против Павла не возбудили уголовное дело, но из органов его уволили.
Несколько месяцев он жил в каком-то бреду, в каком-то тумане, никакие сигналы из внешнего мира до него не доходили. Единственное, что он как-то осознал — через неделю после завершения работы комиссии ему позвонил Старостин и рассказал, что Алексей Самойлов погиб в автомобильной катастрофе.
— Странная была катастрофа, — говорил бывший начальник, понизив голос. — В его машину врезался грузовик… водитель скрылся, а грузовик числился в угоне…
Даже это сообщение Павел не вполне воспринял. Собственно, для него Самойлов умер раньше — тогда, на заседании комиссии, когда он холодно и заученно проговорил: «Платон мне друг, но истина дороже».
На что и как он жил в это время, Павел не помнил. Что-то продавал, питался какой-то дрянью. Ему все это было безразлично.
Самым страшным в его жизни были ночи.
Он подолгу не мог заснуть, а если все же засыпал — видел один и тот же сон: лестница, по которой он бежит, задыхаясь и перепрыгивая через ступеньки…
Примерно через месяц после трагедии он вышел в магазин, купить себе какой-нибудь еды, и там встретил двоих потрепанных мужиков средних лет, которым нужна была компания. Втроем они выпили в ближайшем сквере две бутылки какой-то ядовитой гадости, и Павел неожиданно забыл о случившемся. Забыл о крови в коридоре, забыл о занавеске с
Забыл совсем ненадолго, может быть, всего на полчаса — но все-таки забыл. После этого он каждый день встречался с теми двумя мужиками и молча, зло напивался.
Так продолжалось до тех пор, пока как-то утром он не взглянул на свое отражение в зеркале.
Опухшая, небритая физиономия, мешки под глазами. Лицо опустившегося, равнодушного к самому себе человека.
И вдруг совсем рядом раздался тихий голос Лены:
— Павлик, ты что? Как ты можешь?
Он вздрогнул, завертел головой.
В квартире, разумеется, никого не было.
Но голос Лены отчетливо звучал у него в ушах.
Действительно, как он мог так опуститься? Только для того, чтобы забыть? Но разве можно забывать такое? Он должен помнить, помнить и учиться жить с этим.
Павел побрился, привел себя в порядок, выстирал и вычистил одежду. К счастью, он не успел продать машину — просто потому, что это было для него слишком сложно.
И теперь она стала его средством существования.
Он стал ночным извозчиком, бомбилой.
Все равно спать по ночам он не мог.
Первое время его встречали неподалеку от дома былые собутыльники, пытались вернуть в свою компанию, но Павел довольно быстро сумел объяснить им, что к чему.
Он заново учился жить.
Иногда он задавал себе вопрос — зачем?
Но тут же вспоминал голос Лены и мысленно отвечал, что должен жить хотя бы для того, чтобы ей не пришлось повторять те слова.
А еще в самой глубине его души теплилась слабая надежда, что когда-нибудь он сможет найти того, кто в тот страшный день побывал у него в квартире. Того, кто лишил его жизнь смысла.
И вот теперь, кажется, у него появился шанс.
Павел замолчал и поднял глаза на президента.
— Теперь вы понимаете, через что мне пришлось пройти? Нет, я уже совсем не тот человек, каким был прежде. Не тот человек, который вам нужен!
— Вы ошибаетесь. — В голосе президента прозвучало сочувствие. — Позвольте мне самому судить. Я в вас верю.
— Да, но я сам в себя не верю. Я живу по инерции. Просто потому, что так нужно. Моя жизнь давно уже лишена смысла, поэтому я не смогу работать с полной отдачей, не смогу выложиться, а без этого никакую операцию успешно не проведешь…
— А что, если я предложу вам восстановить справедливость? Что, если я передам вам документы по тому делу восьмилетней давности, помогу наказать виновных и очистить свое доброе имя, свою репутацию от того пятна, которое на них осталось?
— И узнать, кто убил мою жену? — Павел поднял на президента глаза, загоревшиеся темным огнем.
— Возможно, и это удастся выяснить… только, прошу вас, держите себя в руках, а то охрана нервничает…
— Я тогда еще чувствовал, что меня подставили! — выдохнул Павел. — Я чувствовал… но вы… вы — знали?