Зависть
Шрифт:
Бабичев, сильно качнувшись вперед, швырнул мяч, магически расковав поле. "Он не узнает меня",- копил злобу Кавалеров.
Первая половина игры кончилась со счетом "один на ноль" в пользу германской команды… Игроки, с темными потеками на лицах, облипшие зелеными нитками травы, шли к проходу, сильно и широко, как в воде, двигая голыми коленями. Немцы, не по-русски красные, с румянцем, начинающимся от висков, пестро перетасовались с москвичами. Игроки шли, видя всех сразу, всю толпу под дощатыми стенами прохода, и никого не видя в отдельности. Они мазали по толпе улыбками и неживыми, слишком прозрачными на потемневших лицах глазами. Те,
Зевакам новостью были подробности роста или сложения того или иного игрока, жестокость ссадин, тяжелое дыхание, полнов смятение одежды. Издали все производило более легкое, праздничное впечатление.
Кавалеров выдавился между чужих боков под какую-то перекладину и облегченно ступил на траву. Здесь, в тени, он бежал с другими по дорожке, огибая с задней стороны круг трибун. Буфет, расставленный на лужайке под деревьями, заполнился вмиг. Помятый старичок в кремовом жилете, все еще недовольно и опасливо поглядывая на публику, ел мороженое. К помещению футболистов лепилась толпа.
– Ура! Макаров! Ура!
– неслись оттуда восторженные крики. Болельщики взбирались на заборы, отбиваясь от колючей проволоки, как от пчел,- и выше: на деревья, в темную зелень, раскачиваясь от ветра и ловкости, как лесные человечки.
Косо над толпой взлетело блестящее, плещущее голизной тело. Качали Володю Макарова. Кавалерову не хватало духу проникнуть за триумфальное кольцо. Он заглядывал в щели, топчась за толпой.
Володя стоял уже на земле. Чулок на одной ноге его спустился, обвернувшись зеленым бубликом вокруг грушевидной, легко-волосатой икры. Истерзанная рубашка еле держалась на туловище его. Он целомудренно скрестил на груди руки.
И вот стоит Валя. И Андрей Бабичев с нею.
Всем троим рукоплещут зеваки.
Бабичев любовно смотрит на Володю.
Вмешался ветер. Повалился полосатый колышек, вся листва качнулась вправо. Кольцо зевак распалось, вся картина расстроилась, люди спасались от пыли. Больше всех досталось Вале. Розовое платье, легкое, как шелуха, взлетело над ногами, показав Кавалерову свою прозрачность. Ветер подул платье к лицу ее, и контур лица увидел Кавалеров в сиянии и просвечивании ткани, развернувшейся веером. Сквозь пыль увидел Кавалеров это и то, как, ловя свое платье, она закружилась, запуталась, едва не падая вбок. Она старалась прихлопнуть подол на коленях, прижать, но не справилась, и тогда, для прекращения неприличия, прибегла к полумерам руками обхватила слишком открывшиеся ноги, пряча колени, складываясь в три погибели, как купальщица, застигнутая врасплох.
Где-то засвистел судья. Покатился марш. Так прервалось веселое замешательство. Начинали вторую половину игры. Володя умчался.
– Немцам два гола минимум - прокричал мальчишка, несясь мимо Кавалерова.
Валя продолжала бороться а ветром. В погоне за подолом десять раз она переменяла позицию и под конец очутилась вблизи Кавалерова, на расстоянии шепота.
Она стояла, широко расставив ноги. Шляпу, сброшенную ветром и пойманную на лету, она держала в руке, Еще не оправившись от прыжка, она смотрела на Кавалерова, не видя его, наклонив немного набок голову с короткими, резко и косо у щек подрезанными каштановыми волосами.
Солнечный
Бабичев ждал ее, протянув руку.
– Валя,- сказал Кавалеров.- Я ждал вас всю жизнь. Пожалейте меня…
Но она не слышала. Она бежала, подкошенная ветром.
Х
Ночью Кавалеров вернулся домой пьяным.
Он прошел по коридору к раковине - напиться. Он раскрутил кран до отказа, весь замочился. Кран оставил, струя трубила. Войдя в Анечкину комнату, он остановился. Свет не был потушен. Обложенная желтой ватой света, вдова сидела на громадной своей кровати, свесив голые ноги за борт. Она была готова ко сну.
Кавалеров шагнул. Она молчала как зачарованная. Кавалерову показалось, что она улыбается, манит,
Он пошел на нее.
Она не сопротивлялась и даже открыла объятия.
– Ах ты поползенок,- шептала она,- ишь ты, поползенок.
Позже он просыпался. Терзала его жажда, пьяная, остервенелая мечта о воде, Он просыпался - тишина была. За секунду до пробуждения вспоминал он о том, как била струя в раковину,пронзительное воспоминание подкидывало его,- но воды не было, Он снова валился. Пока спал он, вдова хозяйничала: она закрыла кран, раздела спящего и починила его подтяжки. Наступило утро, Сперва ничего Кавалеров не понял. Как пьяница-нищий в комедии, подобранный богачом и принесенный во дворец, он лежал, очумелый, среди незнакомой роскоши. Он увидел небывалое свое отражение в зеркале - подошвами вперед. Он великолепно лежал, загнув руку за голову. Солнце освещало его сбоку. Точно в куполе храма, парил он в широких дымящихся полосах света. А над ним свисали виноградные гроздья, плясали купидоны, из рогов изобилий выкатывались яблоки,- и он почти слышал исходящее от всего этого торжественное органное гудение. Он лежал на Анечкиной кровати.
– Ты мне напоминаешь его,- жарко прошептала Анечка, склонившись над ним.
Над кроватью висел застекленный портрет. Висел мужчина, чей-то молодой дедушка, торжественно одетый,- в одном из последних сюртуков эпохи. Чувствовалось: у него крепкий, многосимвольный затылок. Лет пятидесяти семи мужчина.
Кавалеров вспомнил: отец переодевает рубашку…
– Ты мне очень напомнил мужа,- повторяет Анечка, обнимая Кавалерова. И голова Кавалерова уходит в подмышку ее, как в палатку, Шатры подмышек раскрыла вдова. Восторг и стыд бушевали в ней.
– Он тоже взял меня… так… хитростью… тихо, молчал молчал, ничего не говорил… и потом! Ах ты поползенок мой…
Кавалеров ударил ее.
Она опешила. Кавалеров вскочил с кровати, взрывая пласты постели; простыни потянулись за ним. Она бросилась к дверям, руки ее вопили о помощи, она бежала, преследуемая скарбом, как помпеянка. Рухнула корзина, накренился стул.
Он несколько раз ударил ее по спине, в поясницу, опоясанную жиром, как шиной.
Стул стоял на одной ноге.
– Он тоже меня бил,- сказала она, улыбаясь сквозь слезы.