Заветы предательства
Шрифт:
Эльдарский корабль вызывал у примарха тошноту. Все органы чувств восставали против здешней обстановки, здешних запахов. Вся эта чужацкая неправильность вызвала у Ангрона приступ головной боли, едва он выбрался из абордажной капсулы с рычащим топором наперевес. Странно безжизненный пряный запах дразнил обоняние; стены, казалось, соединялись под невозможными углами; неровная палуба уходила то вверх, то вниз; везде эти неестественные цвета из сотни оттенков черного. Весь корабль пропитался сладким смрадом страха, и жидкость, сочащаяся из ран в корпусе, придавала ему медный привкус. Даже корабли ксеносов пахнут кровью, если вспороть
Этот запах давал ощущение чистоты — и цели. Именно для этого Ангрон и был рожден.
Осколки из чужеродного металла со звоном отскакивали от его брони, оставляя новые шрамы на немногих открытых участках кожи. Но что такое шрамы? Они не признак поражения и не награда за победу; они лишь свидетельство того, что воин всегда встречает своих противников лицом к лицу.
Ангрон оттолкнул в сторону своих легионеров и бросился в погоню за отступающими эльдарами. В их хрупких доспехах и тонких, как палки, конечностях была некая странная грациозность, но грациозность тошнотворная и неестественная. Грация змеи тоже может вызвать восхищение, но не стоит заблуждаться и считать ее красивой или, более того, достойной уважения.
Топор примарха опускался размеренно и безразлично, и каждый удар уносил жизнь того, кто оказывался на пути. Гвозди Мясника, вбитые в затылок Ангрона, гудели, заставляя мышцы гореть огнем, а мозг — плавиться. Он хотел любой ценой продлить это состояние, и все остальное потеряло смысл. Сладостное очищение ничем не замутненным гневом обостряло чувства — вот что значит быть по-настоящему живым. Гнев заложен в человеческой природе, и любые прегрешения можно оправдать яростью. Нет ничего честнее, чем ярость, и человечество за всю свою историю не знало эмоции более достойной, более естественной и адекватной.
Родитель, карающий убийцу своего ребенка; пахарь, встающий на защиту своей земли; воин, мстящий за смерть своих братьев. Гнев — высочайшее переживание, доступное человеческой душе — оправдывает все, и в этой оправданности таится блаженство.
Ангрон прорвался сквозь еще один залп осколочных ружей. Кожей головы он ощущал жалящие уколы, и кровь обильным потоком стекала по шее. Внезапная потеря чувствительности, когда нервы обдало холодом, заставила его на мгновение заподозрить, что осколки располосовали ему лицо до кости.
Неважно. Такое уже случалось раньше и наверняка случится снова.
Он продолжал атаку, двигаясь инстинктивно, не слыша и не чувствуя ничего, кроме до отвращения приятного гудения гвоздей в затылке. Гнев прояснил его сознание. В такие мгновения, когда штыри, погруженные глубоко в его мозг, работали на полную мощность, Ангрон мог успокоиться — мог мечтать и вспоминать.
Безмятежность. Не покой, о нет: безмятежность ярости, похожая на затишье среди бури.
За три месяца до этого, когда их тайный крестовый поход только начинался, Лоргар спросил, зачем он изуродовал собственный легион. Ну конечно, Гвозди Мясника, брат имел в виду именно их.
— Ты знаешь, что они делают с тобой? Знаешь, во что они превращают твоих воинов?
Ангрон кивнул: кому это знать, как не ему.
— Благодаря им я могу мечтать. — За всю свою жизнь он лишь считаные разы рискнул признаться в подобном. Он до сих пор точно не знал, почему признался Лоргару. — Они заглушают все чувства, так что остается лишь самый
Головная боль, угнездившаяся в глазницах, начала спускаться к позвоночнику. Ангрон был не в том настроении, чтобы вести задушевные беседы, но Хорус направил их в сегментум Ультима, поручив работать вместе. На этом раннем этапе, в самом начале пути, напряженность между ними еще не обрела видимых форм.
Лоргар в ответ грустно улыбнулся и покачал головой:
— Брат, эти гвозди не предназначались для мозга примарха. Они крадут у тебя часы живительного сна, не дают сознанию осмыслить то, что случилось за день. Они притупляют эмоции и низводят их до уровня самых грубых инстинктов. Драться, калечить, убивать. Ведь ты не знаешь других удовольствий? Эти… имплантаты, пусть и примитивные, сумели полностью перекроить границы между отделами твоего мозга.
— Ты ничего не понимаешь!
Может быть, гвозди действительно оказывали такой эффект; но они же давали покой, сводящий с ума своей эфемерностью, и безупречно чистую ярость.
— Тебе они кажутся проклятием, но на самом деле не все так просто.
— Так просвети меня. Помоги понять.
— Ты хочешь их удалить? Знаю, ведь хочешь.
Он лучше умрет, чем допустит такое. Несмотря на боль, несмотря на все мучительные судороги, тики и спазмы, Гвозди Мясника проясняли сознание и позволяли ясно видеть цель. Это он ни на что не променяет. Он не настолько слаб, чтобы поддаться такому искушению.
— Брат… — Казалось, Лоргар расстроен. В его глазах застыло беспокойство. — Их нельзя удалить, не убив тебя при этом. Я и не собирался пробовать. Даже если окажется, что мы можем умереть, ты встретишь смерть с этими железками в черепе.
— Уже ясно, что мы смертны. Феррус же умер.
Лоргар устремил отсутствующий взгляд на металлическую стену, словно хотел увидеть то, что было за ней:
— Я постоянно об этом забываю. Столько всего случилось за последнее время.
— Хм-хм. Как скажешь.
— Так зачем ты подверг этой процедуре весь свой легион? Ответь хотя бы на этот вопрос. Почему ты приказал технодесантникам вбить эти гвозди в головы всех воинов, которыми командуешь?
Ангрон отозвался не сразу. Он вообще не был обязан отвечать на вопросы Лоргара, но ему пришло на ум одно соображение: если кто из братьев и мог понять его мотивы, так это именно Лоргар. Повелитель Семнадцатого легиона и сам наказывал своих сынов не менее жестоко: Несущие Слово из Гал Ворбак по-прежнему вели раздвоенное существование, терпя демонов, заточенных в собственных сердцах.
— Они — единственное в жизни, что я знаю и в чем уверен. Благодаря им я добиваюсь победы. Ты добиваешься своей победы с помощью сходных уловок.
— Что ж, справедливо.
Память Ангрона хранила лишь туманные воспоминания обо всем, что последовало за этим разговором. Шла неделя за неделей, напряженность между примархами возрастала, и от этого страдали оба легиона. Палубы и трюмы кораблей, составлявших огромную флотилию, заполнили сорок тысяч Несущих Слово в алой броне и семьдесят тысяч Пожирателей Миров в белой. Сначала стычки между воинами двух легионов, спровоцированные разницей в их философии, сохраняли цивилизованную форму: Несущие Слово получали почетные приглашения на гладиаторские бои, которые проводил Двенадцатый легион, а Пожирателей Миров допускали в тренировочные залы Семнадцатого.