Засада под облаками
Шрифт:
Честное слово, лучше бы я согласился на роль Дурака. Играть дурака на сцене намного безопаснее, чем оказаться дураком по жизни…
Родителей дома не было. Мы ушли на кухню - подальше от входной двери, так нам казалось безопаснее. Но только-только мы немного успокоились, как в прихожей раздался звонок - длинный, требовательный, угрожающий.
– Не открывай, - шепнул Алешка, распахнув глаза.
– Нас дома нет!
Я на цыпочках пробрался в прихожую и прильнул к глазку. За дверью маячило искаженное оптическим
А Вадик все звонил и орал:
– Эй! Хозяева! Отворите! Я вашу расчетную книжку нашел! Эй!
Он для верности еще постучал кулаком в дверь и наконец ушел. Я перевел дух и отнял ладони от ушей. А Лешка подбежал к окну в комнате, осторожно выглянул.
– В подвал пошел, - сообщил он.
– И книжка у него, точно. Надо ее выручать.
– Это нас надо выручать!
– сказал я.
– Папе, что ли, расскажем?
– предложил Алешка.
– Не пойдет!
– решительно отверг я его заманчивое на первый взгляд предложение. И я доходчиво объяснил Алешке, почему: - Это ты плоховато придумал. То мы от одного Вадика бегаем, а то придется еще и от папы удирать.
– Да, - согласился Алешка.
– Не похвалит.
Мягко говоря.
Но выкручиваться как-то надо. И Алешка сообразил:
– Дураками притворимся. Только не сразу, пусть Вадик остынет немного.
Насчет дураков - это он хорошо придумал. Нам уже раньше удавался этот надежный способ ухода от ответственности.
И тут снова в прихожей раздался звонок. На этот раз - хитрый, вкрадчивый, короткий.
– Пусть звонит, - усмехнулся Алешка.
– Мы еще не пришли.
Вкрадчивый звонок повторился.
И мы опять ушли на кухню, чтобы не трепать себе нервы. Разогрели ужин, нарезали хлеб, вскипятили чайник.
А вкрадчивый звонок сменился длинным, требовательным, угрожающим.
– Озверел Вадька, - хихикнул Алешка.
Мы пили чай и посмеивались. А когда вместо звонка послышались отчаянные стуки в дверь, Алешка опять хихикнул и сказал:
– Ручки не отбей, упорный и настойчивый.
Я все-таки не выдержал и пошел в прихожую полюбоваться на упорного и озверевшего Вадика. Выглянул в глазок…
За дверью я увидел искаженное оптикой мамино лицо. А когда распахнул дверь, то понял, что оно искажено не столько глазком, сколько гневом.
– Оглохли?
– сердито спросила мама, поднимая с пола сумки и передавая их мне.
– Все руки отбила. Вы что, уснули?
– Телевизор громко орал, - мигом нашелся Алешка.
Мама недоверчиво глянула на него, сняла плащ и пошла на кухню.
– Надо ее отвлечь, - шепнул мне Алешка, - чтобы про книжки не вспомнила.
– Отвлекай, - переложил я на него трудное дело.
Но Алешку трудности не пугают. На кухню он вошел, держась за щеку и морщась, как от кислого.
Мама
– Что с тобой? Зуб?
– Ухо, - простонал Алексей.
Это он хорошо придумал. В сочетании со звонками, которые мы долго не могли услышать, звучало убедительно.
– Без шапки добегался, - ахнула мама, мгновенно поставив диагноз.
– Марш к Френкелю. Собирайся! Живо!
Она покидала продукты в холодильник и взялась за телефон.
Френкель - это бывший мамин одноклассник, который стал очень хорошим и знаменитым ото… отола… ри… В общем, ушным врачом. Ухо, горло, нос - словом. И живет он в нашем доме и в нашем подъезде. И мама беззастенчиво пользуется тем, что в седьмом классе этот ушник был в нее влюблен.
– Яша!
– крикнула мама в трубку таким голосом, будто Лешка вообще без уха остался.
– Ты дома?
– А где же еще, подумал я, если он по телефону отвечает.
– Я сейчас своего младшего к тебе приведу. По-моему, у него отит! Спасибо! Бегу!
Она сорвала с вешалки старую папину ушанку, нахлобучила ее Лешке на голову и завязала тесемки. Алешка взвыл. Но мама уже тащила его на лестничную площадку и вызывала лифт. Я с интересом последовал за ними.
– Ма!
– вопил Алешка, пытаясь содрать шапку.
– Уже все прошло! Я пошутил.
– С ушами не шутят!
– сказала мама, затаскивая его в лифт.
Яков Ильич был страшен - в белом халате, в белой шапочке и с круглым блестящим зеркалом на лбу.
– Ну-с, молодой человек, прошу, - и он величественно показал Алешке на кресло.
– Нервных просим удалиться, - сказал он нам с мамой.
– Мы не нервные, - поспешила мама.
– Мы - сочувствующие.
А сочувствовать было чему. Маленький Алешка съежился в громадном врачебном кресле и с ужасом смотрел, как Яков Ильич выбирает из кучи блестящих инструментов самую большую воронку. Мама даже зажмурилась.
– Снимайте головной убор, юноша.
– Не снимается, - отчаянно пролепетал Алешка.
– Узел навечно затянулся.
– В нашем мире ничего нет вечного, - рассудительно ответил Яков Ильич и разрезал тесемки устрашающими ножницами. Такими только уши обрезать.
Потом он вставил воронку узким концом Лешке в ухо и пустил туда «зайчика» своим зеркалом. И долго в Алешкино ухо смотрел. Вытащил воронку, бросил ее в продолговатый тазик, взял себя за подбородок и сказал:
– Да-с… Если бы у меня были такие уши…
Мы с мамой замерли в ожидании самого ужасного. Сейчас он скажет: я бы их отрезал вот этими ножницами и выбросил бы в мусоропровод. И он продолжил как-то грустно-мечтательно:
– Да-с… Если бы у меня были такие уши, я стал бы самым счастливым человеком.