Заря
Шрифт:
— А жизнь на вас?
— Подождите, сейчас зажгу лампу. А то говорим, а друг друга не видим.
Торопчин зажег лампу. Но, несмотря на это, они с Матвеевым в этот вечер так «друг друга и не увидели».
Матвеев, в прошлом начальник почтового отделения, во время войны неожиданно для себя оказался инструктором политотдела и, будучи человеком честным и принципиальным, неплохо зарекомендовал себя на этой должности. Однако особенной чуткостью не отличался.
— Ты, Петр Петрович, будь с людьми поласковей. Это ведь тебе не почтовые посылки — наклеил
— Чего-чего, Наталья Захаровна, а душой кривить не умею! — ответил Матвеев. — Не в моем это характере — золотить пилюлю.
И действительно, неуступчивый был характер у Петра Петровича. А в день встречи с Торопчиным он был и настроен воинственно Уж очень неприглядной показалась ему история с Бубенцовым, «сдобренная» еще пояснениями Шаталова.
Поэтому Матвеев начал сразу с обвинений.
Он обвинил Торопчина в желании присвоить себе функции председателя колхоза.
Иван Григорьевич в ответ только недоуменно повел плечами.
Затем обвинил в том, что Торопчин, получив заявление на Бубенцова от колхозников, «своевременно не сигнализировал и не пресек».
Что именно «не пресек» Торопчин, Петр Петрович пояснять не стал. Поставленные в конце эти два словечка хорошо заостряли фразу, делали ее похожей на штык.
И наконец, что Ивану Григорьевичу показалось уже совсем обидным, Матвеев обвинил его в нечутком отношении к людям. Недаром тугоухому часто кажется, что плохо слышит не он, а собеседник.
— Вообще? — сказал Торопчин.
— Общее вытекает из частностей, — не задумываясь, отчеканил Матвеев. — Вот интересно, почему у вас некоторые члены партии, люди заслуженные, оказались не у дел?.. У реки, а без воды.
— Зачерпнуть не хотят, — ответил Торопчин. — А еще вернее — на воду не зарятся. Меду ждут, но, прямо говорю, не дождутся!
— Так, — хотя сам Матвеев и любил выражать свои мысли кратко, остро и категорически, но не переносил, когда и ему отвечали тем же. Поэтому решил припугнуть. — А за Бубенцова все-таки ответите вы!
Опять фраза у Петра Петровича получалась отточенной, как стрела. Но и стрела может пролететь мимо.
— Ну что же! А вы за меня, — сказал Торопчин.
— Что это значит?
— Плохо, значит, воспитываете нас, низовых партийных работников. А главное — не пресекаете! — Иван Григорьевич не мог удержаться, чтобы не вернуть Матвееву камешек.
Петр Петрович, конечно, насмешку уловил, но виду не подал. Выдержанный был.
— Понятно. Все понятно. За райком спрятаться хотите?
Выбитому из равновесия всеми событиями прошедшего дня, Ивану Григорьевичу разговаривать с Матвеевым становилось все труднее и труднее. Очень уж далек был сейчас от него этот сидящий рядом складный, плотный и подтянутый, уверенный в себе и в своей непогрешимости человек. Сидит этот человек, смотрит, смотрит пристально, не отрывая твердого, обличающего взгляда
«Ну постой! Я тебя отучу бить лежачего!» — мелькнула неожиданно в голове Торопчина озорная мысль. И он перешел в наступление.
— И не думаю. Это вы, товарищ Матвеев, прячетесь от колхозников.
— Что такое? — лицо Матвеева сразу утеряло выражение собственного превосходства. — Что такое?
— Год скоро вы в райкоме работаете. Год!.. А вот я ручаюсь, что половина колхозников вас и в глаза не видела.
— Вранье!
— Ложь легко опровергнуть. Давайте сейчас пройдем по селу. Кстати, поговорите с людьми. А то ведь с тех пор, как заболела Наталья Захаровна, никто из райкома к нам и не заглядывал. В такое горячее время!
— А Панкрышев?
— Панкрышев! — Теперь уже не Матвеев, а Торопчин чувствовал себя хозяином разговора. — Я бы этого инструктора давно из райкома перевел в райпотребсоюз. Коноплю заготовлять или яйца. И зря он о международном положении рассуждать берется. Перед кем?.. Да ведь у нас десятилетка еще когда открыта. Комсомольцы вскладчину философский словарь выписали.
— Так. Придется к вам сюда направлять исключительно профессоров.
Но ирония, которая, как не раз замечал Петр Петрович, частенько обезоруживает противника в споре, на этот раз не подействовала. Торопчин не смутился.
— Правильно. Кстати, в районе за последнее время перебывало много хороших лекторов… Вон они, повестки. Только я ни разу не выезжал. Принципиально.
— Я бы таким принципом не хвастался.
— Вот почему вы ни одного лектора к нам в колхоз не направили?.. Того же профессора Иволгина. А кино?.. За всю посевную одна картина. Да и та сомнительной свежести.
— В районе не один ваш колхоз.
— Знаю. А главное, «Заря» — самый глубинный. Конечно, весна, распутица. Разве доберешься?
— Ну, все. — Матвеев встал, застегнул офицерскую тужурку. Поправил зачем-то орденские планки. — Понятно теперь, откуда возникают настроения. Дошли и до нас некоторые разговорчики. Придется кое-кому мозги вправить.
Эта грубая и затасканная фраза резанула слух Ивана Григорьевича.
— Только не забудьте сначала с доски почета вычеркнуть фамилию, — сказал он уже с явным вызовом.
— Вы достижениями Бубенцова не хвастайтесь! — отчеканил Матвеев и наконец-то с удовлетворением отметил, что острие попало в цель. — На бюро мы вас не об этом спросим.
— На бюро? — очень тихо переспросил Торопчин.
— Да, на бюро!
— Может быть, и взыскание запишете?
— Там посмотрим, — теперь-то уж Петр Петрович ясно ощутил, что в этом трудном для него словесном поединке победителем оказался он, второй секретарь райкома. Недаром же на лице его собеседника, как показалось Матвееву, появился страх. «Вот ты чего боишься. Значит, хорош гусь!» — мелькнула торжествующая мысль.
Но торжество оказалось преждевременным.
— Не выйдет! — крикнул Торопчин.