Зарево
Шрифт:
Алым с ненавистью, обострявшей восприятие, наперед угадывал каждый изгиб изворотливой мысли врага. Он не знал его так давно и хорошо, как Столетов и Визиров, и потому ненавидел, пожалуй, еще сильнее. И, не удержавшись, он крикнул:
— Хочешь, чтоб за рукавицы, штаны и фартуки бастовали? А мы за жизнь детей наших, за новую демократию подымаемся!
— Прочь, уходи с дороги! — выкрикнул еще кто-то.
Зажмурившись и покачав головой, но оставив без ответа эти реплики, меньшевик продолжал высказывать те самые мысли, которые наперед
— В данной забастовке, преследующей жизненно важные интересы бакинских нефтяников, не следует давать обычные лозунги насчет самодержавия и демократической республики, не имеющие прямого отношения…
— Ты сам не имеющий отношения! — крикнул кто-то, и снова хлынул поток возгласов и восклицаний.
— Но я не против, я за демократическую республику.
— В принципе — за, а на практике — против? — спросил Буниат со сдержанной злостью. — И тише, товарищи; мы забываем правила конспирации. Против я никому слова не даю — все ясно. Ставим на голосование. Кто за предложение представителя меньшевиков?
Сам представитель меньшевиков высоко поднял руку, и его беспокойные глаза снова забегали по собранию. Подняли руки еще двое.
— Результаты голосования очевидны, — проговорил Буниат. — Вы еще хотите предложить что? — сказал он, исподлобья глядя на меньшевика и стараясь выражаться вежливо, что ему давалось не легко.
— Имею… имею предложить… — хрипло ответил меньшевик. — От имени социал-демократической группы электриков нашего направления предлагаю во время забастовки не лишать город и промыслы электричества.
— Штрейкбрехер! — крикнул кто-то.
— Ругань? — спросил меньшевик, держа шляпу в руке, и поклонился: — К ругани мы привыкли.
— Электрики тебя, Григорьев, на это не уполномочивали, — густо сказал, обращаясь к меньшевику, очень молодой юноша с мягким лицом, опушенным первыми темными волосами.
— Подчеркиваю, я не от имени всего союза электриков, который вследствие некоторых махинаций оказался в руках большевиков…
— Каких махинаций? — багровея, сказал юноша. Он встал с места и снял поблескивающую от масла кепку. — Прошу слова!
— Слово ему дай! — раздались голоса.
— Никто слова не получит, товарищи, — предупредил Буниат. — В распоряжении нашем считанные минуты. Вопрос ясен, и голосуем. Кто за предложение группы меньшевиков, только что внесенное их представителем?
— Он собака блудливая, а не представитель, — сказал кто-то по-азербайджански. — Мы в гору идем, а он за пятки кусает.
Азербайджанцы и все, кто понимал по-азербайджански, захлопали в ладоши.
— Что он сказал? Что он сказал? — беспокойно спрашивал Григорьев.
— Сколько лет азербайджанскую воду пьешь, а по-азербайджански не знаешь, — ответил ему Алым.
— Вы хотите поднять руку за свое предложение? — спросил, обращаясь к Григорьеву, Буниат.
— Да, да. — Григорьев поднял руку и стал опять оглядывать собрание, но ни одна рука не поднялась ему на поддержку.
— Единогласно, —
Все засмеялись.
— Я считаю все это надругательством над демократией! — крикнул Григорьев.
— Что именно? То, что вы остались в меньшинстве?
— Не в этом дело. Но самую процедуру, это собрание уполномоченных. Надо подобные требования, раньше чем предъявлять хозяевам, обсуждать на рабочих собраниях. Вы забыли о том, что называется демократией.
Григорьев теперь уже не вертел головой, его тонкая шея вытянулась, глаза впились в лицо Столетова.
— Мы, большевики, ни о чем не забыли, — ответил Столетов. — Потому-то мы в наши требования и включаем свержение самодержавия и борьбу за демократическую республику, чтобы иметь возможность свободно обсуждать вопросы пролетарских нужд на общих собраниях рабочих.
— Рабочие нужды… — начал Григорьев.
— Уходи! Мы собрались, чтобы бороться, а ты под ногами путаешься, — сверкнул глазами Алым.
— Проверьте его! Кто он такой? — гневно по-русски, по-азербайджански, по-армянски кричали с мест.
Григорьев, приложив к сердцу соломенную шляпу, говорил что-то, но его не было слышно. Вдруг Буниат предостерегающе поднял ладонь. Все стихли.
Где-то слышен был стремительно приближающийся конский топот.
— Вот вам та демократия, на которую мы можем рассчитывать при царизме, — сказал он. — Слышите? Это нас ищут. Прения прекращаю. Есть ли возражения против проекта требований, оглашенных товарищем? Кто против? Прошу поднять руку.
— Я воздерживаюсь… Григорьев — от группы независимых социал-демократов электриков! Прошу отметить в протоколе.
— И без протокола запомним твою подлость! — крикнул Алым по-азербайджански.
— Я думаю, всем понятно, что каждый обязывается бороться за наши требования и защищать их. А теперь надо расходиться, — сказал Буниат, прислушиваясь.
Цокот подков все приближался и приближался.
— Что ж, Ванечка, спасибо тебе, — сказал Буниат по-русски.
— Все-таки не обошлось без меньшевистского шакала, — заметил Столетов по-азербайджански.
Они обменялись безмолвным рукопожатием.
Кази-Мамед и Алым подошли к Буниату, и Алым рассказал ему о Наурузе и о тюках с книгами, присланными из-за моря.
Буниат молча выслушал рассказ Алыма.
— Авез зовут того брата, которому предназначены книги? Может быть, Авез Рассул оглы? — спросил он, и волнение послышалось в его голосе.
— Чей сын, неизвестно мне, — виновато проговорил Алым.
Буниат повернулся к Кази-Мамеду.
— Литературу нужно доставить в больницу, ты знаешь, куда и кому. Теперь в городе больше всего боятся чумы. Потому нужно действовать так: достать ломовую подводу, наложить на нее книги плашмя и покрыть белой простыней, чтобы похоже было, будто под простыней лежат тела людей. За книгами поедешь ты и… — он подумал, — этот молоденький приказчик у Манташева.