Зарево

Либединский Юрий Николаевич

— Но мы хотели бы, чтобы досточтимый рассказал насчет чумы. Хотя, по правде сказать, страдания наши немногим лучше, чем страдания человека, болеющего чумой, все же чума — это смерть, а наша жизнь, как ни тяжела, — она жизнь.

— Жены наши, прости за упоминание о них, очень беспокоятся из-за чумы, — поддержал другой, широкоскулый азербайджанец в русском картузе.

У него были смышленые карие глаза. Алым запомнил его по прошлогодней забастовке — он был одним из уполномоченных с тагиевских промыслов.

Собрание оживилось. Задали еще несколько вопросов о чуме. Столетов, внимательно выслушивая каждого, кивал головой, и рабочий садился, довольно оглядываясь вокруг. Когда все вопросы были заданы, Столетов сказал:

— Большинство из нас, товарищи, являются членами профсоюзного общества рабочих нефтяной промышленности.

Правление общества, выбранное вами, сразу же, как только обнаружилась чума, подало заявление Совету промышленников. В нем мы указали, что если только чума проникнет на промыслы, это станет общенародным бедствием, размеры которого предугадать невозможно. Потому мы потребовали, чтобы по всем промыслам немедленно были раскинуты медицинские пункты. В этом заявлении мы сослались на слова выдающегося русского ученого Заболотного, он только что посетил наши промыслы и осматривал рабочие квартиры в Черном городе, в Сабунчах и Балаханах. В ответ на вопрос одного из журналистов наш выдающийся ученый сказал, что в Индии чума свирепствует именно потому, что там под властью культурных колонизаторов население живет в таких же ужасных условиях скученности и антисанитарии, как и у нас в Баку. Бакинский журналист, задавший вопрос об условиях жизни рабочих, видно и сам был не рад, что спросил, потому что в наших бакинских газетах, которые до этого всячески превозносили Даниила Кирилловича Заболотного, вы этих прямых и честных слов его не найдете. Но пусть профессор Заболотный будет спокоен: мы, сознательные рабочие, не позволим заглушить слово правды, мы на всю Россию сообщим о ней через нашу рабочую газету «Правда».

Люди захлопали в ладоши и одобрительно зашумели. Буниат, хмурясь, поднял палец и с опаской взглянул поверх голов собравшихся. Все смолкли.

Столетов снова заговорил:

— Нужно соединить усилия врачей и рабочих и созвать специальное совещание санитарных врачей с участием наших представителей. Мы еще не получили ответа от нефтепромышленников…

— То есть как не получили? — усмехнулся Буниат. — Шамси Сеидов только услышал о чуме, убежал на эйлаги, Леон Манташев умчался в Петербург, ну, а за ними последовали и остальные, — вчера в газете была заметка, что уже билетов на поезда, отходящие из Баку, не хватает… Кроме Мешади Азизбекова, ни одного гласного думы в городе не осталось.

— Пусть Мешади за всех управляет! — крикнул кто-то.

Буниат усмехнулся и сказал, повернувшись к Столетову:

— Продолжай, Ванечка! — В обращении этом, в самом звуке голоса было столько нежности и уважения, что горло Алыма, человека, считавшего себя неспособным к слезам, что-то вдруг стиснуло.

— Итак, чуму прозевали, — неторопливо говорил Столетов. — Хватились тогда, когда в Тюркенде умерло тринадцать человек. Нефтепромышленники сидят на своих денежных мешках, а заботиться о рабочих, которые создали их миллионные богатства, они и не собираются. Помните, как в прошлом году председатель Совета съездов господин Гукасов назвал нас «живым инвентарем» нефтяной промышленности? Конечно, наш труд обходится им куда дешевле, чем оборудование и станки… Ну, а что говорит господин Тагиев, который сам прославляет себя как покровителя своих земляков и единоверцев? Он тоже молчит. И в этом вопросе у Тагиевых, Нагиевых, Асадуллаевых, Рамазановых и Сеидовых нет разногласий с Манташевыми, Лианозовыми, Гукасовыми или с Шибаевыми и Ротшильдами. Нефтепромышленники мусульмане наняли шайки кочи, наемных убийц. Армянские капиталисты снабжают деньгами и оружием дашнаков. Шибаев собирает босяков в черные сотни, Ротшильды помогают распространять среди еврейских рабочих опиум сионистской пропаганды. Все они вместе науськивают рабочих одной национальности на рабочих другой. А сами создали единую монопольную организацию нефтяной промышленности — разбойничий союз по закабалению и ограблению рабочих и дележу прибыли.

— Верно! Правильно! — раздались голоса. Среди уполномоченных было много пожилых рабочих.

— Дороговизна жизни с тысяча девятьсот одиннадцатого года все возрастает…

И Столетов стал называть цены в рублях и копейках, прежде всего на рис и горох — главные продукты питания рабочих-азербайджанцев.

— К сахару и маслу совсем не подступиться…

— А цены на нефть все возрастают, нефтяные компании, вступая в соглашения друг с другом, сговорились о разделе рынков. Господин Гукасов — его наши хозяева выбрали своим лидером за

крайнее бездушие и жестокость по отношению к рабочим — добивается еще соглашения, которое будет переходом к монопольному владению бакинскими нефтяными промыслами. Не мудрено, что пароходчики собираются уже покупать нефть за границей и чуть ли не в Мексике. Нашим хозяевам выгодней повышать цены на нефть, чем увеличивать промысловые площади, и за последние годы к разработке новых площадей начинают относиться равнодушнее. Они кричат об отечестве, но это только тогда, когда им нужно натравить пролетариев одной страны, одной нации на пролетариев другой, — у них самих отечества нет! Так ответим же на разбойничий сговор Ротшильда и Нобеля, Гукасова и Тагиева, Шибаева и Рамазанова единой солидарностью пролетариев нефтяников!

Опыт показал, что время навигации — лучшее время для забастовок, так как сейчас нефтепромышленники торопятся отправить нефтепродукты самым дешевым, водным, путем… Летом повышается добыча нефти и продуктивность перегонных заводов. Если нам удастся выступить дружно и ударить господ по самому чувствительному месту их души — по карману, у нас наибольшее количество шансов сломить сопротивление врага…

С восхищением, с неотрывным вниманием глядели рабочие, в подавляющем большинстве азербайджанцы, на этого худощавого и болезненного русского человека — и не только потому, что он так свободно и ясно говорил с ними на родном языке, но и потому, что он угадывал их самые сокровенные, даже порой ими самими не осознанные побуждения.

— Стая жадных хищников, — говорил он, — налетела на землю Апшерона и по-разбойничьи терзает ее богатые недра. Вас они превратили в рабов. Но это искони была ваша земля, недаром называетесь вы азери — народ огня. Так давайте же, братья, с нашей помощью, с помощью русских рабочих, дружно ударим на врага, укротим и обуздаем хищников, сломим их сопротивление. По всему Кавказу, по всей России происходят крестьянские восстания; товарищ Буниат участвовал в одном из них, оно произошло в Джебраильском уезде. Так соединимся вместе с крестьянством, установим в России новую республику, под красным знаменем которой соединятся все народы!

Он закончил, присел, и сразу среди кепок и фуражек, испачканных мазутом, барашковых шапок и башлыков, повязанных наподобие чалмы, его стало не видно.

— Кто хочет высказаться? — спросил Буниат.

— Прошу слова! — Человек этот вскинул руку и одновременно поднялся с места — все видели его бледное лицо.

Он был в синей блузе с отложным воротничком и в аккуратном пиджачке. Соломенную шляпу он тут же снял, точно приветствуя всех. Он быстро поворачивал голову, и его небольшие темные глаза бегали по собранию.

Это был меньшевик Григорьев. Иван Столетов и Буниат Визиров знали его много лет — настолько, что могли довольно точно сказать, о чем он будет говорить. Они знали, что он им будет сейчас мешать и с этим пока еще ничего не поделаешь. Было время, он и подобные ему мешали гораздо больше. Но теперь те рабочие, которые шли за меньшевиками, ушли от них. Когда-то он начал с того, что отстаивал свои неправильные взгляды внутри рабочего движения. Теперь, как думалось Столетову, кроме неприязни и ненависти к большевикам, никаких уже взглядов у этого меньшевика не осталось. Вот и сейчас он тонким, напряженным голосом говорит свое…

— Конечно, я знаю, что товарищи большевики здесь захватили господство… и вообще в Баку. Ну что ж, я открыто заявляю, что не придерживаюсь ваших взглядов. И еще заявляю, что есть все-таки рабочие, которые придерживаются наших взглядов…

— Нету, — твердо сказал кто-то из собравшихся.

Буниат нахмурился и шикнул в ту сторону, откуда послышалось это «нету».

— Благодарю, — сказал оратор и поклонился Буниату, прижимая к сердцу руку, в которой он держал соломенную шляпу. — Вы на этот раз объективны, товарищ Буниат, как подобает демократу и марксисту. Отвечаю вам тем же. От имени социал-демократов нашего направления я заявляю, что в принципе мы поддерживаем забастовку. В принципе! — и он поднял палец. Это был нарочитый жест, казалось, что он подражает Буниату Визирову, но так старательно, точно передразнивает. — И потому во имя единства, товарищи, я прошу, как представитель меньшинства, принять несколько наших поправок. Первое… Требования, здесь зачитанные, носят слишком общий характер. А у нас на разных предприятиях создались разные условия. Потому не вижу необходимости, чтобы фигурировали эти общие требования…