Зарево
Шрифт:
Неподалеку валялась разбитая о голову Жердина балалайка. Самого Жердина волокли под руки унтер-офицеры, голова его болталась, лицо было бледно, кровь лилась из носа и полуоткрытого рта.
А на дворе один за другим заливисто раздавались командные окрики, застучали затворы кавалерийских короткоствольных карабинов в руках жандармов.
После того как окна казармы взяты были на прицел, раздался повелительный окрик — отойти от окон, — и новобранцы, стоявшие возле окон, отхлынули в глубь казармы. Тяжелые двери были заперты, и казарма окончательно превратилась в тюрьму.
Приехав в Баку
Александр сказал условленную фразу, обозначающую пароль. Моряк, не говоря ни слова, отомкнул дверцу шкафа, стоявшего в комнате, и пальцем указал Александру внутрь шкафа.
Войдя туда и толкнув в темноте дверцу, Саша оказался в узкой, с одним окном, маленькой комнате. Там на кровати лежал Буниат и, улыбаясь, глядел на него. Буниат лежал одетый, одна рука, на перевязи, в другой — книга.
— Вы больны? — спросил Александр.
— Да так, ничего особенного… много крови потерял… пройдет, — слабым голосом сказал Буниат. — В городе аресты, меня ищут, домой возвращаться нельзя, вот меня Ванечка и спрятал здесь, — сказал Буниат с усмешкой и тут же перешел на деловой тон: — Ну, так в чем дело?
Выслушав Александра, он ответил:
— Сделаете для нас полезное дело, если пройдете мобилизацию в Баку. Мобилизация уже нанесла удар забастовке: рабочие — русские, грузины и армяне — призваны в армию. Среди них едва ли не половина нашей партийной организации. Однако почти все наши люди в той или иной степени уже замечены полицией и охранкой, жизнь в казарме только облегчит наблюдение за ними. Вы пока вне всяких подозрений, и даже ваше выступление на митинге прошло, кажется, благополучно. Вы, наверно, представитель цензового элемента?
— Я дворянин, — краснея, сказал Саша. — Дворянство получил мой дед на службе в русской армии.
— Я вам дам один адресок, — сказал Буниат, явно игнорируя объяснения Саши по поводу дворянства, — там получите вы наши последние прокламации. Следует их распространить в казармах. Но сделать это нужно осторожно, не по-глупому, а по-умному.
— Конечно, — согласился Александр.
Они помолчали. Слышен стал равномерный, очень близкий гул прибоя, даже шорох гальки, когда откатывалась волна. Вольный и свежий запах моря доносился в открытое окно.
— Война и мобилизация сорвали забастовку, — сказал Буниат. — Впрочем, для царизма эта преступная война явилась единственным способом спастись от революции. Но спасти царский режим не удастся, — революция всего лишь отсрочена.
Буниат замолчал и, морщась, видимо, от боли, повернулся. Опершись на локоть, указал он Александру на окно. Там, очень далеко, на мысу, выбегающем в море, белела ярко освещенная солнцем баиловская тюрьма.
— Много сейчас там
Александр вздохнул, а Буниат, как бы подбадривая его, добавил:
— Ничего, всех не пересажают. Имейте в виду, что они нас боятся, да! С начала войны бразды правления в городе взял медоточивый Клюпфель, который сам объезжает промыслы и заводы и уговаривает работах прекратить забастовку. Он даже обещает собрать еще одно совещание нефтепромышленников и уговорить их пойти на переговоры с забастовочным комитетом. Клюпфель призвал к содействию меньшевиков, эсеров и дашнаков, чтобы они под лозунгами социал-шовинизма помогли ему «рассосать забастовку», как он выразился. Знаете, Саша, что интересно? — сказал Буниат, и голос его окреп. — Прошло уже две недели после мобилизации, а некоторые предприятия еще бастуют! В результате многолетней работы нашей партии мы добились такого положения, что азербайджанские рабочие продолжают забастовку даже после того, как прошла мобилизация, после того, как и русские, и грузинские, и армянские товарищи оказались в армии.
— Да, это факт громадного значения, — сказал Александр. — И вы считаете, что забастовку следует продолжать?
— Нет, — ответил Буниат. — Забастовка начата была до войны, и если бы не война, она перешла бы в вооруженное восстание — это видно по всему. Теперь же, когда более половины бакинских рабочих мобилизовано, продолжать забастовку невозможно. Она сорвана. Но она дала нам понятие о нашей мощи. Ее уроки неоценимы. Каждый рабочий в Баку сейчас понимает, что не было бы Мартыновых и Джунковских с их стражниками, казаками, тюрьмами, с высылками и пулями, — не разгромили бы нашего профессионального союза, не лишили бы нас возможности собираться, высказываться, читать и печатать наши органы. Не было бы самодержавного строя — хозяева даже со своими кочи не могли бы с нами справиться. Наша классовая борьба не кончается этой забастовкой. Причины, вызвавшие ее, остаются неуничтоженными. Наоборот, в условиях войны эти причины, коренящиеся в самой природе капитализма, приобретут еще более острый характер и поставят на очередь уничтожение самого капиталистического строя.
Буниат говорил, устремив взгляд в окно, и видно было, что, лежа здесь, в одиночестве, он под гулкие мерные удары прибоя продумал многое и делиться ему своими мыслями с товарищем было приятно.
Пройдя канцелярию воинского начальника и получив от него направление к коменданту казарм, Саша Елиадзе, забрав свой новенький щегольской чемоданчик, направился на извозчике в сторону казарм, расположенных довольно далеко от центра.
На то, что массивные ворота казарм наглухо заперты и что по улице, ведущей к казармам, патрулируют конные жандармы, Саша внимания не обратил, полагая, что это так и должно быть.
Старичок комендант в чине капитана обошелся с Елиадзе вежливо, просмотрел документы, находившиеся в безукоризненном состоянии, и направил его на второй этаж, где помещались лица со средним образованием.
Только поместившись рядом с Алешей и Мишей и узнав от них об убийстве Ланина, Саша понял, какой страшной опасности избег он. В его новеньком чемоданчике, правда скрытые вставной доской, образующей второе дно, находились прокламации. Дальше держать их в чемодане не имело никакого смысла. Этой же ночью листовки надо разбросать.