Зарево
Шрифт:
Стражники, не рассчитывавшие на отпор, повернули коней обратно. Ланин обругался и приложил к губам свисток. Этот короткий свист был сигналом — рота солдат, припасенная в виде резерва, уже подбегала со штыками наперевес.
Но на другой стороне шоссе оказался тот самый дровяной склад, о котором Визиров напомнил Столетову, — там уже строилась баррикада. Огромные бревна перекатывались с такой быстротой и слаженностью, какая проявляется только при массовом воодушевлении, ясном представлении об общей опасности и при наличии во главе бесстрашных и распорядительных людей.
Когда
Ланин услышал, как вокруг него просвистели пули — целили прямо в него, — и поспешно соскочил с крыши невысокого здания, на которую взобрался. Он медлил отдавать следующую команду, и солдаты сразу растерялись, тем более что с баррикады кричали им:
— Братцы, не стреляйте! Чего в своих стрелять?! Фараонов проклятых бейте!
В этот момент до Буниата донесся вдруг тяжкий, похожий на рычание, стон. Повернув голову, он увидел, как Акоп, встав на колени, тормошит чье-то неподвижное тело. Не видя еще лица, лишь по пестрому архалуку Буниат признал Шамси.
— Сыночек, сыночек! — перемежая армянские слова с азербайджанскими, говорил Акоп и, подняв свои светлые, серые, полные слез глаза на Буниата, сказал всхлипывая: — Не расцвел цветок…
Буниату мгновенно представилась, словно при яркой вспышке, вся короткая жизнь Шамси: трудолюбивые ковровщицы — мать и сестры, и вдруг страшная угроза чумы; предательство дяди-богача, разочарование в старых устоях жизни… И только юноша вступил на новый, светлый путь — пришла смерть. И какая смерть! На баррикаде, на руках товарища-армянина.
Предостерегающий возглас Вани Столетова вывел Буниата из мгновенного раздумья. Со штыками наперевес на баррикаду бежали солдаты. И тут вдруг Акоп вскочил, с нечеловеческой силой схватил обеими руками одно из бревен за середину, поднял его и бросил на солдат. Стоны и ругательства сразу смешавшихся солдат, новые револьверные выстрелы и град камней с баррикады…
А из глубины пустыря уже набегала другая взводная шеренга со штыками наперевес.
— Отходить надо, — сказал Столетов Буниату. — Отводить людей нужно. Я останусь, ты отходи.
— Почему я?
— Ты ранен, — ответил Столетов, показав на левую руку Буниата.
Лишь сейчас ощутил Буниат, что рука действительно отяжелела и что из рукава на ладонь вытекает кровь.
— Только покойников наших прихватите, мы еще справим похороны, — сказал Столетов. И надолго запомнились Буниату эти проникнутые угрозой слова.
Акоп уже уносил Шамси. Двое рабочих подняли с земли еще одного убитого — голова с остренькой русой бородкой завалилась, как у птицы, запекшийся рот закрыт, и на тонкой шее резко выдался кадык.
В это время Мартынов, не зная еще исхода событий на Балаханском шоссе, получил вдруг донесение, что и со стороны Биби-Эйбата движется демонстрация. Мартынов почувствовал себя как в осаде.
Послав ротмистра Келлера для разгрома второй демонстрации, он в мрачном молчании остался у себя в кабинете. Донесения как-то разом
Но вот поступила победоносная реляция Ланина:
«Районы Балаханского и Раманинского шоссе очищены. У бунтовщиков двое убитых, много раненых, пятьдесят восемь удалось задержать. Стражников и солдат ранено пятнадцать».
Мартынов не сомневался, что Келлер в Биби-Эйбате со своей задачей тоже справится. По крайней мере на сегодня опасность миновала. Но бунтовщики утащили двух своих убитых — и на днях, надо ожидать, они устроят похороны. Если сегодня Биби-Эйбату — с одной стороны, и Балаханам — Сураханам — с другой, еще не удалось соединиться, следующий раз им это, может, удастся — и не где-нибудь, а, возможно, в центре города, у дворца градоначальства. Что тогда будет? Как предупредить события? Просить войск?
Но в Петербурге тоже строят баррикады. Джунковский рассказывал, что при приезде французского президента центр города оказался в осаде и демонстрации с окраин рвались через мосты, к самому царскому дворцу…
Даже тем, кто каждый день встречался с Мартыновым и хорошо знал его, выражение лица Петра Ивановича ни о чем не говорило — это была сизая, цвета мороженого мяса, маска со слепыми стеклышками, скрывавшими глаза. Однако близкие его хорошо знали, что резкое откидывание головы служит верным признаком опасного раздражения. Но Баженов виделся с Мартыновым всего два раза, и потому, когда градоначальник сначала сильно дернулся, а потом испуганно схватился за затылок, Баженов не придал этим странным движениям никакого значения.
— Чем могу служить? — тихо спросил Мартынов, бережно поглаживая себя по затылку.
Он не встал Баженову навстречу и даже не предложил ему сесть. Но Баженову и в голову не пришло, что это сделано преднамеренно. Своими небольшими зоркими глазами с удивлением он взглянул на градоначальника и сам опустился в кресло по эту сторону стола.
— Я к вам, господин градоначальник, по поводу этого вот предписания, — сказал Баженов.
— Неужели это предписание нуждается в каких-либо объяснениях? — спросил Мартынов. — В нем все изложено русским языком, без медицинской латыни.
— Это предписание базируется на одной неверной посылке, — невозмутимо ответил Баженов, — на том, что эпидемия закончилась.
— Ах, неверной? А что, если у меня есть об этом заключение профессора Заболотного?.. Что же это вы с ним не сговорились, а? — сцепив руки и пригибаясь к столу, снизу вверх глядя на спокойное лицо Баженова, спросил Мартынов.
— Я не знаю, какое заключение Даниила Кирилловича имеете вы в виду, — ответил Баженов. — Но в разговоре со мной он выразил опасение, что эпидемия, заглохнув летом, может снова вспыхнуть с осенними холодами, так как население промысловых поселков большую часть времени проводит на воздухе и летом нет той скученности, которая существует в промысловых поселках осенью и зимой.