Зарево
Шрифт:
— Садитесь, молодые люди… Обыск произвели? — обратился он к жандарму.
— Так точно, ваше превосходительство, — ответил жандарм. — По прописке значатся в гостинице, но дверь была заперта. Дверь взломали, обнаружено — вот опись: словари и грамматики, арабские, персидские.
— Филологией занимаетесь? Прекрасно! — бормотал Джунковский. — Еще какая литература?
— Книга Чуковского о кинематографе.
— Так, приобщите… Еще что?
— Литературы больше никакой не обнаружено, — ответил жандарм. — А вот некоторые документики…
— Так, так, — говорил Джунковский, просматривая бумаги, принадлежавшие обоим друзьям. — Господин Бородкин исключен
— Я шаман и сын шамана, — весело сказал Миша.
— Не надо смеяться, господин Ханыков. Смеется хорошо тот, кто смеется последним.
— Вы, кажется, имели все возможности посмеяться в кино «Аполло», но, говорят, не смеялись, — отпарировал Миша.
— Да, видели мы вашу кинофотофантасмагорию, — сказал в нос Джунковский.
— Ну и как? — добродушно спросил Миша.
— Пашквиль — вот что я вам скажу. Злонамеренный кинопашквиль…
— Помилуйте, ваше превосходительство, — сказал Миша. — Мы снимали то, что в действительности было. Верно, ваше высокоблагородие? — обратился он к Мартынову.
— Молчи, богохульник! — прохрипел Мартынов.
— Зачем же издеваться над моими религиозными убеждениями? Я буду жаловаться в Лхассу моему духовному отцу, святейшему далай-ламе.
— Молчать! — прокричал Мартынов.
Миша хотел ему что-то возразить, но тут Джунковский сказал, не повышая голоса:
— Напрасно вы веселитесь, господин Ханыков. Из ваших документов видно, что по происхождению своему вы принадлежите к благородному дворянству. И в час, когда нашей родине грозит опасность вооруженного столкновения с вековечным врагом тевтоном…
— Разве война объявлена? — взволнованно спросил Ханыков.
Джунковский, не отвечая ему, поманил пальцем адъютанта.
— Изготовьте отношение к воинскому начальнику для препровождения молодых людей через его посредство на призывной пункт.
Алеша, до этого не сказавший ни слова, вдруг поднял голову.
— Это вы напрасно, ваше превосходительство. Мы без всяких препроводителей найдем дорогу на призывной пункт. Потому что для нас наша родина, наверно, дороже, чем для вас.
— Знаю я вас, богохульников, висельников, развратителей народа! — крикнул Мартынов.
Джунковский поморщился и махнул на него рукой.
— Что ж, для каждого истинного сына отечества пришло время на деле показать свою любовь к отчизне, — благосклонно проворковал он, обращаясь к Алеше. — Однако в силу сложившихся обстоятельств мы должны все же препроводить вас с соответствующим предписанием. До свидания, господа! Я вижу, вы, господин Ханыков, задумались. Надеюсь, что вы одумаетесь.
И когда молодых людей вывели, Джунковский сказал Мартынову:
— Видели, многоуважаемый Петр Иванович, как сообщение о войне сказалось на настроении этих молодых людей? Завтра они будут отлично сражаться за веру, царя и отечество, уверяю вас. По настроению этих двух людей можно угадать настроение всего русского общества…
И долго еще разглагольствовал на эту тему Джунковский. Мартынов слушал его с нетерпением: проведение мобилизации требовало ряда неотложных мер.
Глава восьмая
Константин, когда возникала необходимость бодрствовать подряд несколько суток, брал себя в руки и не засыпал все это время. Зато, когда представлялась возможность выспаться, умел заставить себя заснуть даже при сильном
Свет фар выхватывал то лицо с подстриженными усами, то затейливую, посредине опущенную, сбоку приподнятую, всю в блестках и лентах дамскую шляпку. «Бакинская золотая, а точнее сказать — нефтяная позолоченная молодежь», — думал Константин. Всюду черные, мгновенно удлиняющиеся тени, бегущие по слепым, темным окнам и светящимся стелам противоположного дома; и так же мгновенно они исчезают… Свист и грязная ругань… И снова: «Боже, царя храни…» Крик: «Встать!», взвизги и драка. «Что это сегодня они расшумелись?» — недоумевал Константин. А над всем этим — освещенные луной кубические голубовато-синие громады домов. Казалось, они, презрительно пренебрегая всем, что кишит здесь, внизу, у каменных их подножий, стараются расслышать что-то совсем иное, доносящееся со стороны промыслов.
Константин поддался этим иллюзорным представлениям и стал прислушиваться. Когда несколько часов тому назад он вместе с молчаливым провожатым шел по городу, ему послышались ворвавшиеся в городской шум залпы, донесшиеся со стороны промыслов. Но сейчас он слышал, как мерно гудит море и где-то вверху завывает ветер, вздымая снизу сор, — какие-то бумажки поднимались до уровня третьего этажа гостиницы. Вид этих бумажек напомнил Константину о том, как сброшенные с низкой крыши компрессорной станции белые листовки разлетелись над толпой и тысячи всколыхнувшихся рук потянулись к ним, как к свету, к надежде. Это было сразу после того, как Константин и Люда вошли в белую, наполненную солнцем (освещенную счастьем — так вспоминалось Константину) комнатку больницы. Они смотрели в раскрытое окно, толпа двинулась и, постепенно спускаясь вниз с возвышенности, где стояла больница, и вновь поднимаясь вверх, пошла к городу и запела. Так началась демонстрация, — это ее, верно, встретили залпами…
Коротка была сегодняшняя встреча с Людой.
Только они успели обняться и наспех условиться, что встретятся в Петербурге, и сказать друг другу, что отныне навсегда будут вместе, как в комнату вошла Вера Илларионовна. С ней был прилично, по-городскому одетый молодой человек, похожий на приказчика, с галстуком бабочкой под молодым веснушчатым взволнованным лицом. Константин и Людмила сконфуженно отстранились друг от друга.
— Товарищ Константин, вам нужно скрыться немедленно, — сказала Вера Илларионовна, — есть сведения, что полицмейстер с полувзводом жандармов направился сюда. Товарищ проводит вас.