Запретная одержимость
Шрифт:
— Ты же знаешь, я не люблю бывать в городе, — говорю я ей, тянусь к Елене и беру маленькую девочку на руки. — Я скучала по малышам.
Я скучала по своей семье.
Иногда трудно поверить, насколько сильно изменились мои отношения не только с этой семьей, но и с Катериной за год. Когда меня впервые привезли сюда, после событий в доках, Катерина отнеслась ко мне с большим подозрением, думая, что я девушка, которую ее муж привел домой для себя, чтобы развлекаться на стороне. Тогда ее брак с Виктором не был счастливым. Это было необходимое соглашение, чтобы помириться с
Насколько изменились мои отношения с Андреевыми, настолько изменились отношения Катерины с ее мужем. События в России изменили все, на самом деле, для всех нас. Я никогда не смогу забыть ту ночь в холодных верхних комнатах конспиративной квартиры Алексея, когда я еще называла Катерину миссис Андреева, как привыкла. Она грустно рассмеялась и велела мне называть ее Катериной или даже Кэт. — Особенно после всего этого, я думаю, мы покончили с формальностями, — говорила она
Было трудно не злиться на нее за то, что случилось со мной позже в том ужасном доме. Трудно не винить ее за то, что она сопротивлялась и была причиной того, что я до сих пор ношу на ногах слабые следы тех ночей, когда Алексей терял контроль, хотя и говорил, что не оставит на мне шрамов. Но это была не ее вина. Я так же сильно хотела дать отпор, когда он угрожал Анике и Елене. Я просто знала, чего не знала даже Катерина, на что похожи такие мужчины. Что им нравится, когда девушки, которых они мучают, ссорились, так им было еще легче оправдать перед собой то, что они хотели с ними сделать, способы, которыми они хотели их сломить. Бороться не было смысла.
Я тоже чувствовала сильную вину за свое участие в этом. За то, что умоляла ее уступить Алексею, дать ему то, что он хотел, чтобы он перестал бить меня. За то, что была слишком слаба, чтобы вынести боль.
Мы простили друг друга, она и я, в долгом и слезливом разговоре после того, как вернулись домой. Именно тогда я действительно начала думать об этом месте как о своем доме. Я начала чувствовать себя здесь в безопасности так, как никогда не думала, что буду чувствовать себя в безопасности где-либо еще.
— Саша? — Голос Катерины вырывает меня из моих мыслей, и я вижу намек на беспокойство в ее глазах. — Действительно, тебе стоит взять выходной. Я знаю, какой эмоционально изнурительной может быть терапия. Тебе следует пойти прилечь или прогуляться…
Я хочу сказать ей нет, что мне и здесь хорошо, но прогуляться действительно приятно. В Нью-Йорке все еще весна, хотя и поздняя, воздух легкий и прозрачный, без какой-либо сильной жары, которая наступит позже. И после духоты и запахов города свежий воздух звучит чудесно.
— Хорошо, — соглашаюсь я. — Я пойду прогуляюсь.
— Прогулка! — Восклицает Елена, хлопая в ладоши. — Пойдем прогуляемся, Са-ша!
— Я с вами! — Кричит Аника с дивана, где она рисует. — Ура прогулка!
Катерина открывает рот, несомненно, чтобы
— Они могут пойти со мной, — говорю я ей. — Будет приятно провести некоторое время только с ними. Я чувствую, что сейчас дети занимают так много твоего внимания.
— Так и есть, — печально говорит Катерина, перекладывая Викторию на руки. — Ладно, хорошо. Вы можете пойти с Сашей, девочки. Но слушайте ее и не болтайте без умолку. Сегодня она заслуживает немного тишины и покоя.
Еще пятнадцать минут уходит на то, чтобы заставить двух перевозбужденных детей надеть прогулочную обувь, но вскоре мы уже шагаем по дорожке, ведущей за дом, и по ухоженной территории владения Андреевых.
Пока мы идем, я обеими руками зачесываю назад свои длинные волосы, завязывая их на голове бархатной резинкой. Аника наблюдает за мной, поджав губы, как будто записывает все, что я делаю, чтобы обдумать позже. Она была такой с тех пор, как я ее знаю: любознательной и любопытствующей, с острым умом и острым язычком, так же непохожей на свою застенчивую и чувствительную младшую сестру, как масло на воду. Хотя я безмерно обожаю их обеих, Елена гораздо больше напоминает мне меня саму, чем вспыльчивую личность Аники.
Если бы у меня была дочь, она была бы больше похожа на Елену. Особенно если бы ее отец был…
О Боже. О нет. Я мгновенно выключаю этот ход мыслей, прежде чем он сможет еще больше сойти с рельсов. Мне не следует даже думать о Максе так, как я часто это делаю, не говоря уже о таких выражениях. Я даже не знаю, захочу ли я когда-нибудь иметь детей. Помогать Катерине растить ее маленький выводок из четырех человек, к которому Виктор, несомненно, захочет когда-нибудь присоединиться, это очень похоже на то, чтобы иметь собственных детей или, по крайней мере, младших братьев и сестер, и я действительно не могу представить себе ничего, кроме этого.
Я даже не могу представить себя на свидании, не говоря уже о том, чтобы продвинуться в отношениях достаточно далеко, чтобы завести с кем-то детей. И хотя, конечно, у меня есть способы добиться этого, даже если я никогда ни с кем не встречалась, я не уверена, что это то, чего я хочу. Во всяком случае, я часто думала об усыновлении, просто чтобы дать будущее ребенку, каким я когда-то была, который не знает, будет ли оно у него когда-нибудь.
А что касается Макса…
— Макс! Дядя Макс! — Выкрикивает Аника его имя, выдергивая меня из водоворота мыслей и возвращая в настоящее, и мое сердце каким-то образом одновременно подпрыгивает и опускается в груди. Я поднимаю взгляд от тропинки, которая вьется мимо гостевого дома к озеру, и вижу красивого темноволосого мужчину, который, кажется, никогда не покидает моих мыслей, действительно очень близко.
Он широко улыбается Анике, когда она бежит к нему, хватает ее и поднимает в воздух. На одно короткое мгновение у меня возникает воспоминание о той холодной спальне на конспиративной квартире, Макс входит в дверь, а я забиваюсь внутрь с Аникой и Еленой, закрывая уши от любых звуков, которые могут просочиться. Я помню, как он попятился, когда Аника побежала к нему, пряча от нее свои окровавленные руки, и как, в конце концов, он все равно поднял ее, когда она звала его, подняв в воздух…
— Саша?