Записки санитара морга
Шрифт:
Стряхнув с себя картинки вчерашнего вечера, я вновь погрузился в похоронную рутину, воссоединившись с Плохотнюком. Он уже ждал меня в холодильнике, упаковывая грязную ветошь в тюки. Нам с ним предстояла небывало скромная «одежка». К завтрашним выдачам надо было одеть всего семерых, что мы и сделали играючи.
Обед уже давно миновал, а к вскрытиям мы так и не приступали. До того момента, как нагрянут родственники троих вчерашних покойников, оставалось чуть меньше двух часов. Врачи уже давно ждали своей порции работы, а потому надо было бежать в секционную. Ситкин уже пару раз звонил нам, подгоняя суровым тоном. Правда, родня вчерашнего
Признаюсь честно, после того, что произошло вчера, Клавдию Васильевну вскрывать не хотелось. А потому я пытался придумать, как бы так устроить, чтобы ею занялся Борька. И удача снова улыбнулась мне. Как только мы открыли секционный зал, в его дверях появился Магомед.
– Ну, наконец-то, – ворчливо сказал он, недовольно поправляя очки. – Серегина – с головой. Иванову – без. И поскорее, парни, поскорее…
В ответ мы виновато закивали.
– Давай Серегина я сделаю, чтоб ты с черепом не возился. А ты Иванову бери, – предложил я Плохишу.
– Идет, – коротко согласился он, готовя инструменты к работе.
Спустя пару минут мы приступили. Закончив с органокомплексом, я принялся, говоря правильным медицинским языком, за эвисцерацию (то есть извлечение) головного мозга товарища Серегина. Процедура эта требует от санитара крайне аккуратного подхода. Ведь если что-то пойдет не так, можно невзначай поранить лицо покойного, которого предстоит выдавать на следующий день. А это чревато скандалом с родственниками, что в нашем деле – главная неприятность. Итак, положив голову усопшего в выемку подголовника, я уверенно протянул разрез, взявший начало за левым ухом и закончившийся за правым. Отделив скальп от кости, осторожно завернул его вперед, к лицу Серегина, обнажив череп до линии бровей. Дальше мне нужно отделить затылочную часть, чтобы потом, вооружившись дрелью с зубастой циркулярной насадкой, пропилить две линии. Соединив их, я смогу снять крышку черепа и извлечь мозг, положив его на кусок полотенца и отдав врачу для исследования.
…Каждый раз, когда розовато-белое сплетение оказывалось у меня в руках, я с неизменным трепетом разглядывал этот венец Творения. И каждый раз мне чертовски тяжело было поверить, что это и есть самая большая загадка на свете, до сих пор почти не изученная человечеством. И сколько бы врачи всех мастей ни шинковали его, они могут обнаружить в нем лишь причину смерти – опухоль, кровоизлияние, отек. Но никогда и никому не удавалось обнаружить в нем причину людского разума, создавшего полотна эпохи Возрождения, поэзию серебряного века, орбитальную космическую станцию… Немало зная о его строении, функциях и нейронных связях, не удавалось понять, отчего одни, обладая им, ищут вокруг себя высшую гармонию. А другие, обладая точь-в-точь таким же, не способны на это. Держа его в ладонях, я преклонялся перед величием этого диковинного инструмента, несущего в себе загадочное божественное начало. Бережно положив его на полотенца, часто возвращался к нему взглядом, не в силах отвести глаз от этого великого чуда, так обыденно лежащего на секционном столе.
Но тогда, посреди вторника моей Большой недели, мне не довелось подержать его в руках. Решив поправить голову Серегина, я вдруг почувствовал, как мои пальцы,
– Чего такое? – поинтересовался Плохотнюк, почти закончивший вскрытие Клавдии Васильевны.
– Что-то не то, – неопределенно ответил я. Аккуратно потянув на себя скальп вниз и влево, чуть провел между кожей и костью лезвием пузатого ножа. И тут же увидел черную запекшуюся кровь. Это был край гематомы. А под ней – небольшой круглый фрагмент выломанных костей, который я нащупал до этого пальцами.
– Тёмыч, ты чего? – подошел ко мне Плохотнюк, прервав работу.
– Давай-ка, Боря, дуй бегом за Ситкиным, – ответил я, отложив нож в сторону. – Вскрытие закончено. Товарищ Серегин не по адресу приехал. Ему в «судебку» надо.
– Да ладно? Точно?
– А это уж пускай судмедэксперт решает. Зови Михалыча.
– Понял, – кивнул Боря, снимая грязные перчатки и фартук. – Я мигом.
Не прошло и минуты, как он вернулся с шефом.
– Показывай, Артёмий, свою находку, – с порога сказал тот, подходя к столу.
– Вот, гляньте-ка, Виктор Михалыч, – приподнял я голову Серегина. – Похоже на удар по голове.
– И судя по гематоме – удар-то прижизненный, – протянул шеф. – Молодец, что заметил. Значит, так… Что достал – клади назад и зашивай. На голову пакет надень, да изолентой зафиксируй. А я сейчас перевозку вызову – будем в судебку отправлять. Как родственники объявятся – мне позвони, я сам с ними переговорю, – распорядился он. И добавил, выходя из секции: – Да, Артёмий, испортил ты родной милиции статистику…
Случайные криминальные трупы были большой редкостью в патанатомических моргах. На моей памяти такое случилось впервые. Спустя полчаса все отделение уже говорило об этом происшествии. Я же был очень рад, что шеф избавил меня от разговора с Серегиными. Я и без того немало понервничал сегодня.
Выполнив все наставления Ситкина, мы переложили убиенного постояльца на каталку, дождались, пока Магомед не торопясь закончит с Ивановой, и убрались в секции. Не знаю, как у Борьки, а у меня сил совсем не осталось. Включив в «мясном цехе» кварцевые лампы, я запер дверь и поплелся в «двенашку», мечтая поскорее обняться с мягким уютом дивана.
Комната отдыха санитаров встретила меня ароматом домашнего уюта. Плохиш уже заваривал чай с химическими фруктами, благоухающий точной копией лимона и аналогом клубники.
– Да, денек сегодня, – устало протянул он, купая чайный пакетик в огромной кружке, украшенной размашистыми неряшливыми цветами. – Серегин этот криминальный… А если бы Петровы чуть дольше задержались… Нас бы линчевали, как последних негров.
– Не исключено, – согласился я. – Обошлось, слава богу.
– А еще говорят, что у нас работа спокойная. Мол, пациенты тихие, не скандалят, начальству не жалуются…
– Да и не умирают.
– Да, здесь мы впереди всех. Не, серьезно… По смертности наше отделение самое благополучное в клинике, это факт, – с наигранной гордостью заявил Боря.
– Зато за каждым тихим покойником десяток живых стоит. А вот эти и скандалят, и начальству жалуются. За всех мертвых разом.
– А в «судебке», кстати, куда тревожнее. Они ж там бандитов хоронят, ну и родня соответствующая. В прошлом году во «втором» вон чего вышло.
– Это когда санитаров порезали?