Записки санитара морга
Шрифт:
– В смысле, на линии фронта.
– Рядом, скажем так. Совсем рядом. На втором рубеже медпомощи.
– То есть если ногу оторвало в бою, жгут наложили, наркоту вкололи – и сразу к тебе. Так?
– Понимаешь вопрос.
– У них своих хирургов нет, что ли?
– Есть, почему нет… Но от хороших профиков не отказываются. Там только три специальности по-настоящему ценятся. Летчики, опытные штабные офицеры да врачи. Хирурги, конечно. Стоматологам там делать нечего.
– Да, дела… Ну, и как?
– Совсем другая работа, конечно.
– Сестер, в смысле?
– Ну, сестер там нет почти. Война все-таки. Фельдшеры есть, фронтовые. Эти очень ценятся. Дай-ка посуду, я тебя знатным гостинцем угощу, – сказал он, скосив глаза на бутылку без опознавательных знаков.
– Что это ты за раствор приволок? – поинтересовался я, доставая простецкие граненые стаканы, вполне приличествующие случаю.
– Грушовица домашняя, весьма отменная, – пояснил Костя, открывая бутылку и блаженно потянув носом из горлышка. Разлив напиток, он чокнулся со мною, сказав: – Ну, за то, что встретились, живые невредимые.
Выпили, закусив подвядшим виноградом, который оказался неожиданно хорош с грушевой самогонкой.
– И как это… на войне?
– Да я в окопах-то под огнем не бегал… Странное дело, Тёмыч. Война там локальная, стычками. И при этом ожесточенная такая…
– Гражданская война – всегда такая.
– Да эта еще и религиозная. И вот ведь чего интересно… Грызутся мусульмане с христианами, каждые за свою веру. Убивают друг друга без разбора, вешают, насилуют. А ведь у христиан – не убий. Да и в исламе, если убил человека – нет тебе прощения, самый страшный грех. Получается, они вроде против своей веры воюют, а не за нее.
– За землю они воюют, за будущее своих детей, а не за религию, – возразил я.
– Это да, но началось-то все хрен знает сколько лет назад, из-за веры. Во всяком случае, она всегда была на знаменах.
Задумавшись над его словами, я замолчал. И вдруг посмотрел на него другими глазами. Прежний Костя Иволгин навсегда неуловимо изменился, зная и чувствуя такую жизнь, о которой я только слышал. Жизнь, полную ненависти и готовности уничтожать других. Сам Иволгин не испытывал этого чувства, но оно словно впиталось в него.
– Ты, Костя, как туда попал-то?
– Да случайно познакомился с одним рекрутером. Друзья, афганцы бывшие, о нем неплохо отзывались. Загранпаспорт, виза, билет до Белграда. Там в аэропорту встретили – и в расположение части. Поначалу тихо было, а вот потом пахота началась. Столы не простаивали. Осколочные, стреляные, взрывные, ампутации. Ладно, будет об этом. Давай еще оформим, – потянулся он к бутылке. – Ну, а ты чего, все хоронишь?
– Да у нас-то все по-старому. Морг в двадцатой больнице на ремонте, объемы приличные. Да и из госпиталя подкидывают.
Наша беседа круто сменила русло, обратясь к легкой
Больше часа нашей беседы пролетели совсем незаметно. Иволгин стал прощаться первым, сетуя на домашние хлопоты и на то, что у него завтра первое после полугода отсутствия суточное дежурство. Пообещав друг другу непременно повторить, мы обнялись, и хирург Костя пропал за дверью лифта.
Лишь только он ушел, волной накатила обычная ночная рутина. Гостеприимно приняв новых постояльцев из рук нескольких бригад перевозки, я решил лечь поспать. Глаза слипались, зевалось, а интуиция говорила, что мертвые гости не побеспокоят меня еще несколько часов. Расстелив на диване, я рывком разделся и плюхнулся в постель. И через минуту уже спал.
Когда проснулся от какого-то странного ворчащего звука, то показалось, что я лег полчаса назад. За окном было темно. Я сел в кровати, протер лицо руками. И вновь услышал это.
«Авкрыл», – как будто сказал кто-то. И раздалось невнятное шуршание, потом зашуршало опять. «Мырвк», – снова донеслось из коридора.
В следующую секунду я застыл, парализованный догадкой. Странные звуки явно исходили от человека, а шуршание было немощным шарканьем. Вырвав себя из оцепенения, вскочил на ноги, метнувшись к выключателю. В ужасе посмотрев на приоткрытую дверь «двенашки», увидел, как в проеме показалось человеческое плечо и голова в формалиновой маске. Сипло вскрикнув что-то полушепотом, я прыгнул в глубь комнаты. Меня мелко трясло, и в башке ничего, кроме паники, не было.
Минуту спустя мне стало понятно, что в коридоре шатается не только тот, край кого я видел. Их было несколько. Дойдя на трясущихся ногах до кухонного стола, я схватил большой нож, боясь даже подойти к двери. И вот тогда… Тогда я посмотрел в зеркало и вместо своего отражения увидел в нем какое-то невнятное пятно. Я стал подходить ближе, когда от зеркала по стене пошли плавные круги, словно мой взгляд был камнем, пустившим рябь по воде. С колоссальным облегчением я понял, что это сон. Да и нож, что я крепко сжимал в руке, вдруг куда-то делся. «Сон, точно сон», – пробормотал я и направился в коридор, борясь с остатками страха.
То, что я увидел, заворожило меня. Человек пятнадцать покойников, в формалиновых масках и с размашисто написанными на руках фамилиями, некоторые с секционными швами от горла до паха, вздыхая и покачиваясь, бродили по коридору, иногда натыкаясь друг на друга. То один, то другой, они издавали гулкие нечленораздельные звуки, пытаясь что-то сказать через пакет.
«Ну, раз я сплю, надо бы подойти поближе, посмотреть. Может, маску с кого-нибудь снять?» – думал я, двинувшись вперед. Подойдя к щуплому невысокому мужчине, ухватил его за пакет и дернул вверх. Поморгав мутными мертвыми глазами, он проскрипел: