Западня

Воинов Александр Исаевич

— Еще чего захотела!.. — почти весело воскликнул хозяин дома и снова сверкнул металлическими зубами. — А бычков не хочешь?.. Ну, не жмись к двери! Садись…

Она присела на старый венский стул с расшатанными ножками, придвинутый к столу, и только теперь внимательно оглядела комнату.

В углу стояла железная кровать, покрытая серым солдатским одеялом, на подушках — ситцевые наволочки в желтых цветочках. У двери — платяной фанерный шкаф «под дуб» с поцарапанной дверцей. И с этой случайной, бедной обстановкой совершенно не вязался портрет в черной полированной раме в простенке между окнами. На нем был изображен старичок, одетый по моде времен «Броненосца Потемкина»,

в белом пикейном жилете, с благообразной, тщательно расчесанной седоватой бородой, а из кармана свисал черный шнурок пенсне.

Коротков перехватил ее взгляд.

— Бедно живу! Но по нынешним временам — вполне даже прилично. Работаю счетоводом у районного налогового инспектора… — Он сумрачно усмехнулся. — В такую богадельню никто лишний раз носа не сунет… Ну, рассказывай, с чем пришла? — прервал он самого себя и требовательно глянул на Тоню.

— Луговой просил передать, что надо подобрать двух надежных людей… Лучше минеров. Район, где можно перейти к партизанам, уже определен.

В светлых глазах Короткова возникло напряженное, жестокое выражение. Он прошелся по комнате, постоял у окна, глядя вдаль, потом повернулся к Тоне и спросил с неожиданным раздражением:

— У него что, своих людей нет? У меня провал за провалом… Третьего дня Стороженко забрали. Ко мне подбираются… Скажи, что нет у меня сейчас такой возможности и не предвидится…

— Хорошо, — проговорила Тоня, — передам…

— Слушай! — вдруг словно спохватился он и подсел к столу. В голосе его возникли властные нотки. — А как ты, собственно, меня нашла? Ведь Луговой знает старую явку, а с нее я ушел. Как же ты меня нашла?

Он не сводил с нее острого, недоброго взгляда, и Тоня боялась даже моргнуть, чтобы не выдать себя. Ей хотелось сразу во всем ему признаться и кончить эту мучительную игру. Ведь она должна, она обязана предупредить Короткова об опасности. Ведь она же не Зина Тюллер! Надо сказать Короткову правду, и вдвоем они сумеют придумать, как ей быть со Штуммером, как обмануть его.

— Сначала я пришла к дому Стороженко, — начала Тоня, чувствуя, как его взгляд становится все более и более подозрительным, и уже не имея сил продолжать ту низкую игру, которую ей навязали.

— Ты заходила в его дом? — перебил Коротков.

— Нет.

— Но как ты узнала, что я здесь?

— Мне сказала девочка.

— Какая девочка?

— Внучка Стороженко.

— Что сказала?

— Дедушка, говорит, арестован. Иду, говорит, в тюрьму, отнесу ему передачу.

— Но почему ты именно сюда пришла? Это девочка тебя послала?

— Нет.

— Слушай, девушка, как тебя зовут?

— Тоня.

— Так вот, Тоня, ври, да знай меру! — Он тяжело поднялся, подошел к двери и запер ее на крюк.

Тоня подавленно молчала. Слова признания сами рвались с ее губ, все предметы вокруг расплылись, она видела лишь бледное, отчужденное лицо Короткова, его глаза, ненавидящие и страшные.

— Признавайся, кто тебя послал, — сказал он требовательно.

— Луговой…

Он усмехнулся:

— Долго будешь лгать?

— Луговой сказал, чтобы я отсчитала от Стороженко четыре дома и вошла в пятый…

— Так прямо и сказал?

— Да. Так и сказал.

Он снова подошел к окну, тревожно оглядел улицу и все подступы к дому, словно боялся, что Тоня привела с собою гестаповцев.

— Какая же это сволочь предала меня?! — воскликнул Коротков, обращаясь не к Тоне, а словно к самому себе.

Тоне стало еще тяжелее оттого, что он ее ни в чем не подозревал. Глядя на его желтоватый череп, на серое, землистое лицо, она думала о

том, что этот человек, вероятно, долго сидел в тюрьме. Вот такой же цвет и у Камышинского. И так же сутулится спина, словно от привычки держать руки связанными на пояснице. Каждое слово Короткова обжигало Тоню. Как же, как предупредить его о том, что опасность рядом? Что он уже на самом краю гибели…

— Может, лучше вам уйти отсюда? — робко начала она. — Раз уж арестован Стороженко, то и на вас показать могут…

Он быстро оглянулся и с угрюмой настороженностью прошелся по комнате.

— А куда? Куда уйти? Все не просто. Нужно конспирироваться так, чтобы к тебе не могли найти путь враги, но нашли единомышленники… Ну уйду — и весь труд пойдет прахом… Прервутся связи… Нет, ты так и скажи Луговому, что я остаюсь на месте… И буду здесь до конца…

«Хорошо, если бы сюда больше никто не пришел! — с тоской думала Тоня. — Мне ничего не нужно знать, ничего». Хотелось побыстрее уйти. В конце концов, скажет Штуммеру, что этого потребовал Коротков. Но она не теряла надежды найти способ, чтобы сказать ему об опасности, в то же время не раскрывая себя до конца. Урок Камышинского многому ее научил. Не у всех, оказывается, хватает мужества бороться в одиночку. За ней стоят и Егоров, и Дьяченко, и группа Федора Михайловича, и она не может, не имеет права ими рисковать. А где-то в самых глубинах сердца, не признаваясь в этом самой себе, она тоже боялась одиночества, и тюрьмы, и жестоких допросов.

Коротков молчал, сосредоточенно глядя поверх ее головы. Казалось, он погрузился в мир своих нелегких мыслей, куда не было доступа никому, кроме него самого.

— Вот что, Тоня, — наконец тихо заговорил он и погладил край стола своими длинными пальцами, словно успокаивая самого себя, — передай Луговому, что я согласен. Группу выделю. Пять человек. Двое из них — опытные подрывники. Пусть сообщит через тебя время и место… И еще скажи, что у меня, мол, все в порядке. Действую по плану… А теперь, как мне ни приятно твое общество, ступай. Да вот возьми на дорогу что бог послал — хлебца… Больше нечем мне тебя угостить.

Он встал, достал из шкафа большой хлебный нож, а Тоня заметила там, в глубине, на полке, яркие этикетки французских консервов. Она уже видела такие консервы в магазинах на Дерибасовской, но купить их было просто немыслимо!

Коротков отрезал от своей початой буханки щедрый ломоть, тщательно завернул в газету и протянул Тоне:

— Ну, прощай. Ты славная девушка, Тоня!

Она взяла хлеб, попрощалась и ушла с тяжелым и беспокойным чувством, в котором сама не могла разобраться. Что это? Привычка притворяться бедным и несчастным? Или скупость? Или, может, это НЗ [3] для подпольщиков, отправляющихся на операции? Но неужели он хранит в своем шкафу продукты для целой группы? Нет, это маловероятно.

3

Н З — неприкосновенный запас.

Хлеб она съела до последней крошки, едва только вышла от Короткова.

По дороге Тоню никто не остановил. Она вернулась домой к вечеру, такая усталая, что не было даже сил согреть чай.

А ночью внезапно проснулась. Почудилось, что в окно постукивает ногтями Егоров. Но нет, за стеклом никого ни было. На крышах истошно рыдали кошки. Они праздновали наступление весны.

Глава пятая

— Я была в Люстдорфе, — сказала Тоня, едва войдя к Федору Михайловичу.