Западня
Шрифт:
Звонко цокают каблучки. Тоненькая девушка спешит. На ее щеках румянец от быстрой ходьбы. Пальто расстегнуто. Кто бы мог подумать, что она, молодая девушка, такая с виду беззаботная и «домашняя», в действительности олицетворяет собою великую силу народного мщения, непреклонную, страшную силу!
Тоня ловила взгляд каждого встречного. «Наблюдаешь? Ну-ну!» — с нарастающим ожесточением думала она.
Еще не поздно было свернуть в один из переулков и, попетляв, убежать от преследователей, если они за нею наблюдают, добраться до Федора Михайловича и
Исчезнуть!..
Она представила себе темные своды, тускло освещенные керосиновыми лампами и свечами. Постоянное напряженное ожидание часа ночной вылазки, когда после спертого, пропахшего дымом и испарениями воздуха подземелий никак не можешь надышаться. За эти недели она уже много слышала о катакомбах — о том, что там скрывается взбунтовавшийся отряд словаков. Этот отряд не дошел до фронта. Вскоре по прибытии в Одессу словаки связались с подпольщиками и перебили немало немецких офицеров. Теперь, совместно с другими группами, они громят немецкие эшелоны и склады.
«Иди!.. Иди!.. Иди!.. — твердила она себе. — Вдруг можно будет найти возможность осторожно предупредить Короткова о нависшей над группой опасности, ведь тогда многие будут спасены».
На пустынном шоссе ее остановил патруль. Молодой солдат в неопрятной, видавшей виды шинели бегло взглянул на ее паспорт и, уверенный в том, что русская девушка не понимает по-немецки, весело сказал своему напарнику:
— А у девчонки неплохие глазки!..
Потом она долго шла темными, изрытыми полями. Заброшенные окопы уже осыпались. Линия обороны! Так писалось в газетах. Последняя линия. Теперь ее и не разглядеть. Вдалеке, среди поля, валяется остов военной повозки, перевернутой взрывом. На колесе сидит ворон. Удивительно, как много здесь этих птиц! Она невзлюбила их еще в детстве, когда увидела в учебнике репродукцию с картины Верещагина: унылое поле, усеянное телами убитых солдат, и над павшими — стая черных воронов.
Вот и Люстдорф. Небольшой, прижатый к морю поселок. Почти все дома сохранились — крепкие, обжитые, построенные еще в прошлом столетии немецкими колонистами.
Мирон Стороженко… От дома, в котором он живет, надо отсчитать четыре и войти в пятый. А вдруг Коротков все же знаком с той девушкой, которая арестована, что тогда?..
От волнения кружилась голова, но она понимала, что теперь уже за каждым ее движением наверняка следят. Может, даже сам Штуммер наблюдает из какого-нибудь окна.
Кого спросить? Из-за поворота выбежал мальчишка лет десяти, озорно подпрыгнул, что-то крикнул девчонке в сером пальтишке, понуро стоявшей у крыльца дома с небольшим узелком в руке, и устремился навстречу Тоне. Она уже хотела его остановить, но, не добежав нескольких шагов до нее, он круто свернул направо, перемахнул через канаву и исчез за калиткой.
Тоня подошла к девочке и дружелюбно обратилась к ней:
— Здравствуй!
Девочка взглянула на незнакомку серьезно и даже настороженно и инстинктивно покрепче прижала к себе узелок.
— Где тут живет Стороженко? Мирон Стороженко.
— Зачем он вам? — с откровенной неприязнью спросила девочка и не по-детски испытующе взглянула в глаза Тоне.
Тоня растерялась.
— Что это ты такая сердитая? Не хочешь — не говори.
— Нету больше моего дедушки Мирона! — горестно вздохнула девочка. — В этом вот доме он жил…
— А теперь?
— В тюрьму его увезли… Вот передачу ему несу.
Так вот почему Штуммер дал ей именно этот ориентир! Ведь весь поселок знает об аресте Стороженко, и, конечно, незнакомый человек, интересующийся им, невольно привлечет к себе внимание, а Коротков заведомо отнесется к такому человеку с доверием.
Тоня медленно шла вдоль улицы. Первый… второй… третий… четвертый…
Вот и пятый дом. Ничем не приметный, обычный, поблекший от времени и невзгод. Щербатое крыльцо в три ступеньки, дверь в дом приоткрыта, во дворе позванивает цепью рыжеватый пес, обросший свалявшейся клочковатой шерстью.
Заметив Тоню, пес беззлобно тявкнул и тут же нырнул в свою конуру.
Улица пустынна, но Тоня чувствует, как со всех сторон ее пронзают затаенные взгляды. Ей показалось, что к окну рядом с крыльцом прижалось бледное лицо. Но, может быть, только показалось. Ее внутреннее напряжение достигло предела.
Спросить о ставриде? Какая глупость! Почему о ставриде? Никаких признаков того, что в доме живет рыбак.
Калитка тихонько скрипнула. Тоня медленно прошла по дорожке, поднялась на крыльцо. Из-за приоткрытой двери тянуло кислым запахом грязи и запустения.
Тоня не успела постучать, как дверь широко распахнулась, и она увидела очень высокого человека в шапке, в сером свитере и синих лыжных брюках. Поджарый, длинноногий, он показался ей даже красивым, несмотря на сероватую бледность лица.
— Заходи! Заходи! — сказал он с неожиданным радушием и улыбнулся.
Так встречают хорошо знакомого человека. Вот сейчас она произнесет парольную фразу, и он все поймет. Что же будет тогда?
— Ну, заходи же… Смелее! — В его голосе слышалась подкупающая приветливость.
Тоня переступила через порог и остановилась у двери, не в силах сделать дальше и шага.
Ее взгляд остановился на продолжавшем улыбаться лице хозяина, на тускло поблескивающей стали его передних зубов. Боковым же зрением она прощупала комнату, в которой как будто никого, кроме них, не было.
Хозяин небрежным, торопливым движением смахнул с головы шапку и бросил ее на стол, где стоял закопченный котелок, а на расстеленной газете лежала неровно обломанная краюха черного хлеба.
Удивительно, но, увидев этот голый, сужающийся к темени череп, Тоня чуть ли не огорчилась. Хозяин постарел сразу лет на пятнадцать.
Несомненно это был Коротков. Из светлых глаз его исчезла улыбка, на узкое лицо, отяжеленное крупным подбородком, легла тень настороженного недоверия.
— Нет ли у вас продажной ставриды? — спросила Тоня сдавленным голосом, и у нее перехватило дыхание.