Западня
Шрифт:
— Ты что-нибудь понимаешь?
— Не все. Но почему-то вчера он строго приказал мне обо всем, что произошло, молчать. А сегодня проверил, не донесла ли я в гестапо.
— Крутит! — решительно сказал Бирюков. — Понимает, что дело труба, и начинает вести двойную игру… А потом будет говорить: я молчал, участвовал, рисковал жизнью!.. Черта с два! Ему ничего не спишется! Ничего!.. В гитлеровских холуях так и подохнет.
— Так ты придешь?
— Что ж, для дела надо… Смотри!
Мимо них прошли два сапера. Они укладывали по дну узких и неглубоких канавок два
— Что они делают? — спросила Тоня.
— Шурфы соединяют.
— Для чего?
— Где-то установят рубильник — и всё разом!.. — Он вскинул руку кверху.
— Сколько уже вырыто шурфов?
— Сосчитал больше четырехсот и сбился [5] . К взрыву готовят не только причалы, склады, но и железную дорогу.
— А ведь исчезли военнопленные?
— Свое дело они уже сделали. Вчера ночью их погрузили на баржи.
— И куда отправили?
— Обычно в таких случаях вдалеке от берега или расстреливают баржу из орудий, или просто открывают кингстоны. Команда спасается на баркасах, а все остальные… — Он глубоко затянулся дымом. — Ну, «кукушка» ползет, — сказал он, прислушиваясь к нарастающему стуку колес. — Давай расставаться. Приду без опоздания…
5
В Одесском порту было вырыто и наполнено взрывчаткой более 570 шурфов. (Примечание автора.)
Глава одиннадцатая
— Да, я знал, что сегодня все виды пропусков будут заменены.
— Спасибо!
— Благодарить пока не за что.
— Нет, почему. Могли бы всех нас полицаям выдать!
В кабинете Корабельникова накурено. Если бы сейчас вошел Петри, он задумался бы над тем, кто же был один из его ближайших помощников все эти месяцы. Но начальник порта с самого раннего утра ходит по причалам, держа в руках карту, и решает какие-то сверхсекретные вопросы с командиром саперного отряда.
— Вы курите поменьше, — проговорил Корабельников, поднялся и, подойдя к окну, приоткрыл раму.
— Сигнализируете?
Корабельников в бешенстве обернулся. Когда его захлестывала злость, он становился словно невменяемым. Глаза его белели, и в такие минуты он мог натворить бед. Но сейчас он все же держал себя в руках.
— Знаете что? Вы провокатор!
— Я? Похоже?
— Да!.. Признаться, когда я застал вас здесь, решил, что это штучки гестапо.
— Зачем гестапо старые пропуска?
— Дело не в пропусках, а в том, как я себя поведу.
— Значит, я смахиваю на предателя?
— Я видел предателей, похожих на священников. Они посылали на смерть с благостными улыбками… Признаюсь, я всю ночь ждал, что за мной приедут.
Бирюков помял сигарету и мотнул головой.
— Ну, если откровенно, то эту ночь я тоже не спал…
Впервые они взглянули
— Действительно, я много накурил, — сказал Бирюков. — Вы уж извините!.. Конечно, когда на платанах люди висят, трудно сразу поверить…
Корабельников испытующе взглянул ему в глаза.
— Наконец-то, — проговорил он, — наконец-то мы прорвались друг к другу… Можем разговаривать… А хотите вы поверить мне еще больше?.. Вы, конечно, поняли, что порт готовят к взрыву?
— Давно понял!
— И все же вы всего не знаете. Замысел гораздо более ужасен, чем можно предполагать… В шурфы будет заложено около трехсот тысяч килограммов тола. Взрыв такой огромной массы динамита не только уничтожит порт, но и вызовет колебания почвы. Одни здания на Приморском бульваре рухнут, другие провалятся в обрушившиеся катакомбы. Будет уничтожена и Потемкинская лестница, и памятник Дюку, мы больше уже не войдем в Оперный театр… Вот что ожидает наш город!..
— Что же вы предлагаете?
— Этому надо помешать!
Бирюков долго молчал. Молчал и Корабельников. Было слышно, как вдали проехали машины. Кто-то, очевидно на причале, командовал лающим голосом. На рейде прогудел сиплый гудок. За окном порт продолжал жить напряженно; израненный, он уже знал, какая ему уготована тяжкая участь, и все же его мускулы были напряжены до отказа. Он не сдавался!
Сколько там, в сгущающихся сумерках, единомышленников Бирюкова! Где-то его напряженно ждут…
— Ваше предложение — цена, которую вы платите за то, чтобы вас простила Советская власть?
Эти слова прозвучали негромко, но достаточно внушительно.
Корабельников подался вперед, — казалось, ему огромных трудов стоит сдержать себя, чтобы не закричать.
— А вы убеждены, Бирюков, что я виноват перед Советской властью?.. Что вы обо мне знаете?
— Все, что я знаю, не за вас.
— Давайте условимся: сейчас объединим наши усилия. А в день освобождения я сам найду тех, от кого зависит решить мою судьбу.
— Как вы представляете наше сотрудничество? Можете вы указать место, откуда будет произведен взрыв?
— Нет. Это держится в строжайшей тайне… Петри даже близко не подпускает меня к своей карте порта.
— Так что же остается?
— Мы должны рвать провода, которые соединяют шурфы.
— Когда?
— В ночь эвакуации. Когда начнут уходить последние корабли.
— Вы, конечно, уйдете с последним?
— Бирюков!.. Я уже вам сказал, я останусь…
— Но ведь порт будет охраняться?
— Да, и еще сильнее… Я об этом подумал. Когда станет ясно, что кризис наступил и остаются считанные часы, я вручу вам надежные бланки с самыми последними отметками. Сколько вам надо?
Вопрос снова всколыхнул, казалось, уже угасшее недоверие. А что, если все, что Корабельников говорил, не что иное, как камуфляж, а подлинная цель — узнать состав группы и разгромить, чтобы никто не помешал осуществить то самое злодеяние, о котором он рассказал? И его откровенность — тщательно продуманная игра гестаповца, убежденного, что последний выстрел за ним.