Замок

Кафка Франц

– Вот уж на это я, безусловно, надеюсь, – заметил К., сочтя за благо прочих рассуждений Фриды не касаться, какая-то неуверенность мешала ему, слишком грустно, с каждым днем все грустнее становилось ему смотреть на эти тщедушные плечи, на эти слабые руки, натужно вращавшие сейчас ручку кофейной мельницы, зажатой между острых, худых коленей. – Помощники больше не вернутся. Про какие это невозможности ты там толкуешь?

Фрида прекратила работу и смотрела на К. долгим, затуманенным от слез взглядом.

– Милый, – сказала она, – только пойми меня правильно. Не мною так установлено, я просто объясняю тебе все как есть, когда ты этого требуешь, а еще потому, что иногда мне так легче оправдать свое поведение, которое иначе покажется

тебе непонятным да и с моей любовью к тебе несовместимым. Ты ведь чужак, поэтому ни на что здесь притязать не вправе, может, к чужакам у нас вообще чересчур строго и несправедливо относятся, не знаю, знаю только, что ты ни на что притязать не вправе, так уж заведено. У нас если ты здешний и тебе помощники нужны, ты их просто берешь, и все; а если ты уже взрослый и жениться надумал, то просто берешь женщину в жены. Власти и тут, конечно, имеют большое влияние, но в главных вещах все-таки каждый волен решать за себя сам. Ты же, как чужак, зависишь от их милостей, угодно власти дать тебе помощников – даст помощников, угодно дать жену – даст жену. И это, конечно, никакой не произвол, просто исключительно и только прихоть властей, а значит, причины тех или иных их решений навсегда остаются скрыты. Вероятно, ты можешь их милостям сопротивляться, хотя не знаю, да нет, наверно, даже наверняка можешь сопротивляться; но если ты какую милость принял, тогда и на ней, и, следовательно, на тебе лежит бремя вверенной властями ответственности, и снято с тебя это бремя может быть тоже лишь по воле властей, только так, и никак иначе. Это все мне хозяйка растолковала, так и сказала, мол, перед тем как ты замуж выйдешь, я обязана тебе кое на что глаза раскрыть. И особенно напирала, что все, кто в этом хоть что-то смыслит, всегда чужакам советуют с подобными милостями, если они их однажды приняли, смириться, потому как отделаться от них все равно не удастся, а единственное, чего такой строптивостью добиться можно, – это вместо дружески дарованной тебе милости нажить себе муку (врагов) и наказание на всю оставшуюся жизнь. Так хозяйка сказала, я только повторяю с ее слов, хозяйка, она все знает, и надо ей верить…/

38

/…И не кошка меня пугает, а моя нечистая совесть. И когда эта кошка на меня упала, у меня такое чувство было, будто меня кто в грудь ткнул: ага, мол, попалась, вот мы тебя и раскусили! Фрида опустила занавеску, закрыла внутреннюю раму и с мольбой в глазах увлекла К. на соломенный тюфяк.

И не кошку я тогда со свечой искала, а тебя хотела поскорей разбудить, потому как это помощнички, оба-два, меня напугали. Понимаешь, мне и этой дурной кошки не нужно, я и без нее от всякого шороха вздрагиваю. То боюсь, что ты вдруг проснешься, и тогда всему конец, а то сама вскакиваю, свечку зажигаю, чтобы ты поскорее проснулся и меня защитил.

– Так ведь они посланцы Кламма (выходит, он беспрестанно со мной говорит, а мне с ним и словечка сказать нельзя), – заметил К. и, притянув к себе Фриду, поцеловал в затылок, в ответ она вздрогнула всем телом и, поворачиваясь к нему, вскинулась так резко, что оба скатились на пол и там, задыхаясь от страсти, впились друг в друга в неистовом и пугливом соитии, словно каждый норовил в другого зарыться, словно истома, которой они упиваются, украдена у кого-то третьего, и кража уже раскрыта, и этот третий стоит тут же, рядом…

– Может, мне открыть дверь? – спросил К. – Побежишь к ним?

– Нет! – вскрикнула Фрида, вцепляясь ему в плечо. – Не хочу я к ним, я с тобой хочу остаться. Защити меня от них, удержи меня!

– Но если это и вправду посланцы Кламма, как ты их называешь, тогда тебе не помогут ни двери, ни моя защита, – сказал К – А даже если и помогут, хорошо ли это?

– Не знаю я, кто они, – проговорила Фрида. – Я называю их посланцами, потому что Кламм как-никак твой начальник, а помощников тебе

прислали по службе, больше я ничего не знаю, только вижу, что их глаза, вроде простецкие, но с искоркой, почему-то глаза Кламма мне напоминают, да, в этом все дело, из их глаз на меня иногда вроде как Кламм смотрит и всю меня взглядом будто пронзает. И неправда, когда я говорю, что мне на них смотреть стыдно. Это я только хочу, чтобы мне стыдно было. Хоть и понимаю, что где-то еще, ну, в других людях, подобное поведение показалось бы мне глупым, отвратительным, но только не у них, на их дурачества я смотрю с почтением и восторгом. Любимый, впусти их обратно, не бери грех на душу перед тем, кто, быть может, их послал.

К. высвободился из рук Фриды.

– Помощники останутся на улице, я их больше возле себя не потерплю. Как? Эти-то двое способны проложить мне путь к Кламму? Сомневаюсь. А даже если и способны, я не способен за ними следовать, меня одно их присутствие всяких способностей лишает и вообще сбивает с толку. Они мне на нервы действуют, и не одному мне, но, как я только что услышал, к сожалению, и тебе тоже. (Я предложил тебе выбор – или я, или они, ты выбрала меня, вот и предоставь мне все остальное. Еще сегодня я надеюсь получить важное, решающее известие.) Они сразу с этого и начали, когда пытались тебя против меня настроить, с умыслом или без, не знаю, мне все равно. Фрида, неужели ты и вправду подумала, будто я отопру двери и сам, по доброй воле, открою тебе к ним дорожку?…/

39

/…– спросил К., слова подобрав очень тщательно, но выпалив их нарочито быстро…/

40

/…и спросил:

– Может, тебе какая другая помощь нужна?

– Да кому же не нужна помощь, – заметил в ответ К. – Только чем ты можешь помочь?

– А я матери скажу, – ответил Ханс, прямо на глазах у К. снова превращаясь во взрослого, авторитетного советчика. – Может, моя мать сумеет тебе помочь…/

41

/…Только когда его настойчивей стали расспрашивать, в ответах его мало-помалу начала проблескивать истина, о которой и сам Ханс раньше не догадывался…/

42

/…я заметила, что, хоть ты и говоришь с мальчишкой прежним тоном, смысл твоих слов совсем другой, и, пока Ханс, несмышленыш, все еще голос твой слушал, я уже вникала в смысл…/

43

/…Со стороны, впрочем, казалось, что Фрида этой работе даже рада, словно она всякой, самой грязной и черной работе рада, лишь бы та поглощала ее целиком и отвлекала от мыслей и (грез)…/

44

/…Гиза показалась на пороге, едва внутри погасли свечи; очевидно, она вышла из комнаты еще при свете, ибо придавала большое значение соблюдению приличий. Вслед за ней вскоре появился и Шварцер, и они вместе двинулись по расчищенной – к немалому и приятному их удивлению – от снега школьной дорожке. Когда они поравнялись с К., Шварцер даже хлопнул его по плечу.

– Будешь дом в порядке содержать, – сказал он, – всегда можешь на меня рассчитывать. А то мне тут изрядно на тебя жаловались по поводу твоего утреннего поведения.

– Он уже исправляется, – бросила Гиза на ходу, даже не удостоив К. взглядом.

– Давно пора, он в этом срочно нуждается, – сказал Шварцер и поспешил вдогонку, явно не желая отставать…/

45

/…почему в таком случае Варнава описывает Кламма иначе, нежели его обычно описывают другие, – может, он сомневается, что человек (чиновник), которого там все Кламмом называют, на самом деле и есть Кламм?…/

46