Замок
Шрифт:
— Видите, все сходится.
— Сходится, — подтвердила Мазуревичуте. — Но очень тревожно, быть президентом — большая ответственность.
К женщинам стремительно приблизился Лагунов.
— Я слышал ваш разговор, можно в нем поучаствовать? — попросил он.
— Я, собственно, все уже сказала, — произнесла Эмма Витольдовна. — Больше мне пока добавить нечего. Если ко мне нет новых вопросов, с вашего разрешения займусь живописью.
Эмма Витольдовна достали кисти, окунала их в краску и уже хотела нанести первый мазок на холст, но внезапно ее рука, не дойдя
Несколько мгновений Эмма Витольдовна пребывала в полной неподвижности, затем положила кисти обратно, снова включила ноутбук и погрузилась в него.
49
Мазуревичуте шла так быстро, что Лагунов с трудом поспевал за ней. Впрочем, она не обращала на него внимания, даже было неясно, замечает ли она то, что он идет сзади. Она вышла из замка и с той же скоростью направилась к озеру. Сбежала по крутому склону вниз, ежесекундно рискуя упасть и переломать кости. Но, судя по ее поведению, такая опасность в данный момент ее не беспокоила.
Лагунов вслед за ней повторил ее маневр и едва удержался на ногах. Он посмотрел вниз и увидел острую корягу. Его всего передернуло; если бы он упал, то имел все шансы быть пронзенным острыми сучьями. Он понимал, что ведет себя не адекватно, подвергает себя ничем не оправданному риску, но ничего поделать с собой не мог — эта женщина притягивала его, словно мощный магнит.
Мазуревичуте выбежала на узкую кромку пляжа, дальше идти было некуда, можно было только плыть. Она остановилась, несколько мгновений пребывала в неподвижности, затем села прямо на песок. Лагунов остановился неподалеку от нее в нерешительности, не зная, как поступить — подойти ли к ней вплотную или будет лучше удалиться, оставив ее одну со своими мыслями и переживаниями.
Эта мизансцена длилась уже несколько минут и обещала затянуться на неопределенное время.
— Что вы там стоите? Если хотите, садитесь рядом, — услышал он ее голос.
Лагунов едва ли не прыжком преодолел разделяющее их расстояние и опустился на песок рядом с ней. Мазуревичуте бросила на журналиста взгляд и снова стала смотреть прямо перед собой. Он понял, что сама она начинать разговор не намерена.
— Я слышал, что вам говорила Эмма Витольдовна. Я не подслушивал, Вы мне разрешили, — на всякий случай уточнил он.
— Разрешила, — согласилась она. Он ждал, что она добавит к сказанному еще что-нибудь, но она молчала.
— Могу я задать вам несколько вопросов? — спросил Лагунов.
— Как журналист? — снова бросила она него мимолетный взгляд.
— Нет. Как мужчина.
— Задавайте.
— Почему вас так сильно взволновал этот прогноз?
— Вы спрашиваете, как журналист. Впрочем, не важно. Вы слышали, о чем идет речь?
— Да.
— Я испугалась.
— Вы? — почему-то сильно удивился Лагунов. — Вот уж кто не похож на трусиху, так это вы.
— Я бываю большой трусихой. Я реально боюсь.
— Но чего?
— Меня, в самом деле, хотят выставить на выборах кандидатом в президенты. Есть инициативная
— Но это же замечательно! — воскликнул Лагунов.
— И что вы видите в этом замечательного?
— Разве плохо быть президентом Литвы. А я сижу сейчас с будущим главой государства. Ничего подобного у меня еще не было.
— Вы не понимаете, это огромная ответственность. А я даже не представляю, насколько я к ней готова. Что я буду делать на этой должности?
Лагунов пренебрежительно махнул рукой.
— Вы полагаете, что другие президенты более готовы, чем вы. Некоторые из них весьма смахивают на идиотов, а некоторые — реально идиоты.
— Спасибо, вы меня сейчас утешили, — насмешливо проговорила Мазуревичуте.
— Я совсем имел в виду не вас, — поспешно стал оправдаться Лагунов. — Вот уж кто совершенно не похож на идиота, так это вы.
— Это-то я знаю и без вас. Но я привыкла выполнять все, что обещаю, и к каждому делу подходить с максимальной ответственностью. Понимаете, Сергей, я маленькая литовская девочка, из очень скромной, очень небогатой семьи. Моя мама медсестра, отец был сапожником, чинил обувь в мастерской. — Мазуревичуте перехватила недоверчивый взгляд журналиста. — А вы полагали, что мои родители академики.
— Я бы не слишком этому удивился, — пробормотал Лагунов.
— Просто я всегда очень любила учиться. Вот и стала доктором политологических наук, могу на равных говорить с самыми известными в Европе людьми на нескольких языках. Но это меня совсем не изменило, внутри я все такая же маленькая застенчивая девочка, которая, на самом деле, очень мало знает и комплексует по этой причине. Когда я думаю, как решить тот или иной вопрос, то с ужасом понимаю, что не представляю, как это сделать.
— Можно подумать, что другие представляют. Просто у них много наглости, вот они и уверяют все, что они знают, что надо делать. А на самом деле, ничего не знают.
Мазуревичуте кивнула головой.
— Я знаю, что во многих случаях так оно и есть. Но мне это не подходит. Я слишком много времени провела с Феликсом. Он привил мне представление, что безответственность — самый большой порок любого человека, а уж политика — вдвойне. И я не могу прогнать эту мысль из головы. Я хочу вернуть честность в политику, которой сейчас в ней так не хватает, очистить наш политический класс от наростов и балластов. А это обещают схватку со многими влиятельными людьми. Вы и представить себе не можете, какая развернется борьба.
— Почему же, вполне себе представляю.
— Нет, не представляете. Вы смотрите на все это со стороны, а я варюсь в этом котле. И примерно знаю, как все будет происходить. Будут затронуты интересы сильных мира сего. А они никогда так просто не сдаются, многие из них готовы на все, чтобы сохранить власть, деньги, влияние. Ведь больше за душой у них ничего нет. На самом деле, многие из них очень пустые люди, которые смертельно боятся своей пустоты.
— Возможно, я не до оцениваю ситуацию.