Закон против тебя
Шрифт:
– Андрюха!
– Д-да т-т-тут я, тут, – внезапно послышалось откуда-то снизу.
Борис Иванович вздрогнул так, что чуть было не выронил фонарь, и снова посветил вниз.
– Андрюха, ты? Ты где?
– Г-где, где" В воде!
Комбат повел прыгающим лучом по маслянисто-черной поверхности реки. Луч выхватил из темноты синее от холода лицо Подберезского с прилипшими ко лбу мокрыми волосами.
Подберезский зажмурился.
– Д-да убери ты этот прожектор! – лязгая зубами,
– А я думал, ты утоп, – выключая фонарь, сказал Комбат. – Ты чего там делаешь?
– Вытрезвляюсь, – ответил Подберезский. – Хреново мне чего-то. Проснулся и чувствую: с-сейчас п-подохну. Что-то мне выпивка не пошла.
– А, – героически преодолевая новый приступ тошноты, сказал Комбат, – и ты тоже"
– И ты? – удивленно спросил Подберезский. – Вот этого я уже не понимаю… Ты ж у нас железный, как БТР, Давай, полезай сюда, только осторожно, с обрыва не навернись. Я, например, навернулся.
…Рассвет они встретили нагишом, греясь у костерка и страдая от жестокой головной боли. Бледный и угрюмый Подберезский сидел на корточках, держа над углями корявую палку, с которой свисали две пары медленно подсыхающих трусов. Время от времени он терял равновесие, всем телом ныряя вперед и упираясь свободной рукой в землю, чтобы не упасть головой в костер. На востоке разгоралась заря, обещавшая еще один безоблачный и жаркий день. Чуть левее костра на фоне зари четким черным силуэтом вырисовывался кунг. Подберезский переложил палку в другую руку и посмотрел на Комбата.
Голый, как Адам до грехопадения, Борис Иванович по-турецки сидел у самого огня и, казалось, дремал.
Глаза его были закрыты, усы печально обвисли, взлохмаченные волосы прядями торчали во все стороны.
– А ты молодец, Андрюха, – вдруг сказал он, не открывая глаз. – Классно в водке разбираешься – какая поддельная, какая настоящая…
– М-да, – промямлил Подберезский. – Меа кульпа. Меа максима кульпа.
Комбат открыл один глаз.
– Чего?
– Моя, говорю, вина, – перевел Подберезский.
– Это по-каковски же?
– Да по-латыни… Я когда-то гулял с девицей, которая училась на фармацевта. Нахватался от нее всякого дерьма…
– Нет, брат, – возразил Комбат, опять закрывая открывшийся было глаз. – Дерьма ты нахватался не тогда, а вчера вечером. Будь мы с тобой чуток пожиже, уже, наверное, остыли бы.
Подберезский завозился, пытаясь воткнуть палку с висевшими на ней трусами нижним концом в землю.
Наконец это ему удалось. Теперь палка напоминала странный кривой флагшток с двумя еще более странными вымпелами, безжизненно повисшими в неподвижном утреннем воздухе.
Убедившись в том, что в ближайшие несколько минут это сооружение не обрушится в костер, Подберезский
– «Русалочьи слезы», – прочел он на этикетке. – Ну и название!
– Очень правильное название, – не открывая глаз, сказал Рублев. – Слезы и есть. Водяной засосал стакан и ласты склеил, а русалка, ясное дело, сидит и плачет. Нет, ты только посмотри! Все на месте: и акциз, и смазка на донышке, и клей на этикетке… Мяса вот только жалко.
Подберезский издал странный звук.
– Не надо про мясо, Иваныч, – сдавленным голосом попросил он. – И без того тошно…
Комбат вдруг открыл глаза, протянул руку и, отобрав у Подберезского бутылку, стал внимательно изучать этикетку, щурясь и держа бутылку так, чтобы отблески костра освещали набранный мелким шрифтом текст.
– Ты давай, давай, – проворчал он, не прерывая своего занятия, – суши обмундирование. Утро скоро. Еще проедет кто-нибудь мимо… Так… Где же оно тут? Ага, вот. ООО «Заря», поселок Куяр, Марий-Эл… Во дела!
– В самом деле? – встрепенулся Подберезский. – Марий-Эл? Так я же как раз туда и еду!
– Вот-вот, – сказал Комбат. – Знаю я этот Куяр, – продолжал он задумчиво. – От Йошкар-Олы километров двадцать, не больше. Прямо по шоссе, никуда не сворачивая… Ты смотри, что эти черемисы вытворяют! Навострились, мать их за ногу, народ травить… – Он не глядя сунул бутылку за спину. – Но места, Андрюха, там просто изумительные. Как у Шишкина, честное слово. Вот вспомнил, и заскучалось чего-то… Съездить, что ли, с тобой?
– Иваныч, – осторожно сказал Подберезский, – а Иваныч! Александр Македонский тоже был великий полководец, но зачем же табуретки ломать?
– Давай, давай, – ворчливо ответил Комбат, – поворачивай подштанники, а то подгорят.
Подберезский вздохнул, опустил пониже свой импровизированный вертел и принялся водить наполовину просохшими трусами над дотлевающим кострищем, отгоняя свободной рукой проснувшихся комаров и морщась, от головной боли. Комбат снова прикрыл мутные от зверского похмелья глаза, не обращая на комаров ни малейшего внимания.
Подберезский осторожно покосился на него, представил себе предстоящую поездку и, не сдержавшись, злорадно ухмыльнулся. Где-то далеко, за Волгой, среди лесов и болот, в самом центре Марийской автономии, жил-поживал человек, еще не знавший, что в скором времени ему предстоит познакомиться с Борисом Ивановичем Рублевым. На мгновение Подберезскому стало жаль этого незнакомца, но он прогнал неуместное чувство жалости и вернулся к своему занятию как раз вовремя, чтобы спасти уже начавшее тлеть нижнее белье своего батальонного командира.