Закодированный
Шрифт:
– Понимаю.
– Действительно понимаете?
– Конечно. В состоянии войны государство разрешает убивать. И это считается даже геройством.
Кобеницын порадовался, что в кои-то веки говорит с умным собеседником:
– Именно! Может выдать санкцию государство, религия, верней, ее фанатики, крестовые походы вспомним или теперешний исламский терроризм, класс или партия, если это гражданская война, лично командир, главарь банды. В банде – бандит, дома – чудесный муж и отец, сколько фильмов на эту тему! А вы что-то вспомнили? – перешел он от теории к практическому вопросу.
– Нет.
– Разве? Говорят, занялись строительством. Значит, какие-то
– Не уверен. Я больше наугад.
– Но руки-то помнят, да?
Георгий посмотрел на свои руки:
– А черт их знает, что они помнят…
В этот вечер Рената Ледозарова, приехав к дому, увидела, что Георгия нет.
Кумилкин и Абдрыков еще ковырялись на участке, что удивительно, ибо кто ж работает без бригадира, без начальства? Но было объяснение: Одутловатов сразу же после ухода Георгия сбегал за парой бутылок, они немного выпили. Да и разговор завязался интересный, потому что Одутловатова опять понесло в философию. Началось с пустяка: Кумилкин довольно криво уложил ряд керамических плиток на постаменте будущего фонтана, и Одутловатов сделал ему замечание:
– Халтуришь, пельменник! – так он в шутку иногда называл племянника. За любовь к пельменям в том числе, но и по созвучию.
– Так все равно же они под водой будут! – отмахнулся Юрий.
– Вот именно, – согласился с напарником Абдрыков. – И потом: не себе же делаем!
– А вот тут вы обои в корне не правы! – сказал дважды инвалид. – Смотрите сами. Насчет под водой – а когда воду будут спускать? И даже если не будут, человеку приятно знать и представлять, что у него не только снаружи все красиво, а и внутри все прилично! Ну, вроде того, не только лицо побритое, но и печень в порядке, если сравнить. А если взять в срезе возможного исторического последствия и археологии? Вон, я читал, людей уже три тысячи лет как нет, а нашли всякую мозаику, откопали, в музей отвезли. И у нас так же: откопают через пару тысяч лет и ахнут – молодец, Кумилкин, как он плитку положил, надо же! Понял?
– Не свисти, – усмехнулся Юрий. – Откуда они узнают, что это я?
– А ты подпись поставь. Плиткой выложи.
– Еще чего!
– Боишься? Ясное дело – на такой косой поверхности не подпишешься! А ты делай так, чтобы подписаться можно было. Теперь насчет не себе, – перекинулся Олег Трофимович на Абдрыкова. – Как это не себе? А кому?
– Заказчице, – ответил Абдрыков.
– Ну, ей тоже. Но ведь ты пойми, ты положил плитку, кирпич, это ведь ты свою работу положил, ты самого себя положил, свою часть, она тут останется, так, нет?
Абдрыков удивился неожиданному повороту и не стал спорить, ждал развития идеи. Одутловатов развил:
– Ты ушел, а работа осталась, то есть ты остался. Если работа хорошая, человек потом посмотрит и скажет: молодец, Валера! А если плохая, обругает: сволочь, Валера, гад, халтурщик. Понял? Тебя нет, а тебя помнят!
– А мне плевать! – не испугался Абдрыков.
– Не скажи, – неожиданно присоединился Кумилкин к дяде. – Человек на человека даже на расстоянии действует. Он тебя ругает, а ты, хоть и не слышишь, споткнулся – и в яму. И не понимаешь почему.
– Точно! – подтвердил Одутловатов. – Я вот думаю: почему люди не боятся плохо работать? Ведь результат остается, все на тебя злятся, каждый проклинает – из-за этого запросто может здоровье разрушиться!
– Поэтому мы все и больные, – сделал вывод Кумилкин.
– А почему тогда в правительстве все здоровы? И вообще почему живы еще?
Все задумались.
И Одутловатов нашел разгадку:
– Наверно, вокруг них какую-нибудь электромагнитную защиту ставят. Или при каждом по десять психологических экстрасенсов. Отводят негативное излучение, которое на них идет от ругани людей.
Абдрыков хотел что-то возразить, но не успел – как раз в это время появилась Рената.
Отчитав рабочих за безделье, она решила съездить домой к Георгию. То есть к Татьяне.
Ей давно уже хотелось рассмотреть поближе эту продавщицу и понять, почему Георгий живет у нее. То есть сперва наугад прибился, понятно (его историю она теперь знала), но почему не уходит? Что у них общего?
Георгий ей нравился все больше. А особенно нравилось в нем отсутствие прошлого. Она запоздало поняла: в мужчинах ее отвращает не их нерешительность, а то, что у каждого, даже из молодых, есть целая история жизни. Каждый приходит к ней с вереницей женщин-призраков, которые тянутся за ними, как баржи за буксиром, – и пусть даже давно отцепились, но были же, были! Рената в детстве и ранней юности часто пользовалась подержанными вещами: рядом жила двоюродная сестра, старше ее на год и всегда больше ровно на размер, и Ренате приходилось вечно донашивать ее платья, джинсы и туфли. И на всю жизнь у нее выработалось отвращение ко всему старому, бэушному, как некоторые говорят, то есть бывшему в употреблении. Вещи – только новые. Квартира, а потом дом – с иголочки, чистое новье. Машина – то же самое. Она даже брезговала торговать стоком, конфискатом, открывать секонд-хенды – не желала иметь дело с поношенным. Во всем ее доме, во всей ее жизни не нашлось бы теперь и двух предметов, которыми до нее кто-то владел бы. Она даже модой на антиквариат пренебрегала из-за этого.
Но вещи – это вещи, а среди людей невозможно встретить не подержанного, не бывшего в употреблении мужчину. Георгий был в этом смысле исключением. Ясно, что у него что-то было и кто-то был, но он-то ведь не помнит! Он не сравнивает, глядя на тебя, твое лицо, твою фигуру, твою душу, наконец, с чьими-то предыдущими, не перебирает мысленно: а это у нее лучше, а это хуже, а это похоже…
Рената приехала, когда Татьяна пришла с работы и кормила Георгия ужином.
Калитка была открыта, как и у многих это заведено на Садовой, поэтому Рената прошла к дому без стука. И в дом вошла тоже не стуча. Ей важно было застать их внезапно вдвоем: когда люди общаются без свидетелей, очень много можно понять, бросив один лишь взгляд на то, кто к кому как повернулся, как смотрит, как улыбается, как говорит, как молчит…
Но понять Рената ничего не смогла: Георгий сидел спиной к двери, а Татьяна в это время повернулась к плите.
– Извините, у вас открыто, – сказала Рената и тут же повысила голос. – Как это понимать, Георгий, не знаю, как вас по отчеству?
– Я сам не знаю. Присаживайтесь.
– Некогда! Почему ваши рабочие на объекте, хотя и бездельничают, а вы уже ушли? Три месяца будем копаться?
– Мне отлучиться надо было, я в поликлинику заходил.
– Что, человек заболеть не может? – возмутилась Татьяна.
– Если серьезное что-то…
– Да ничего серьезного. Поужинаю сейчас и поработаю еще пару часов, раз уж это так вас тревожит.
Татьяна видела, что Ренату тревожит совсем другое.
Но промолчала.
– Это другой разговор! – согласилась Рената. – Я во дворе подожду.