Закодированный
Шрифт:
Проводил здесь все свободное время (а другого и не было) и дважды инвалид Одутловатов.
Тоже сначала порывался помочь, но отстранили: ничего толком не умеет и быстро выдыхается.
Зато Одутловатов помогал морально: сидя в теньке, рассуждал о пользе труда и красоты, причем рассуждал толково. Мы ведь, говоря о деле, гораздо умнее, чем тогда, когда это дело делаем.
– В России живут некрасиво! – сказал он.
– Удивил, Олег Трофимович! – воскликнул Кумилкин, дробя камень. –
– Ты, Юра, считаешь, что я о наших нравах? Некрасиво – в смысле, ну, как говорят – некрасивый поступок? Плохой то есть?
– Ну.
– Нет. То есть и в этом плане тоже, но я в плане красоты как украшения.
– Это правда, – понял мысль Одутловатова Абдрыков. – Он оперся о лопату, закурил и развил мысль: – Всю жизнь в грязи живем – и нам нравится. Народ такой.
– А мы по-другому жить не можем и не должны! – защитил народ Одутловатов, хотя начал с явной критики. – Могу обосновать!
– В самом деле? – заинтересовался Георгий.
– Запросто! Вот смотрите. Русские люди всегда жили в деревянных домах. Дома то и дело горели – целыми деревнями. Что получается? Твой сосед стены из кривых бревен скатал, гнилой соломой покрыл – сгорел. Ты постарался, срубил дом красиво, крышу дранкой обделал, досточка к досточке, конечек присобачил – и тоже сгорел. Кому обидней? Конечно, тебе. И следующий дом ты уже перестаешь стараться делать красивым. Вещи тоже. Все равно сгорят.
– Так уж обязательно и сгорят? – спросил Кумилкин. Он был вообще-то согласен, но все же спросил – для спора.
– Ну отнимут.
– Кто?
– Мало ли. Татаро-монголы. Хозяин-барин при крепостном праве. Люди ведь жили временно у нас всегда. Нападут, в плен уведут, продадут, холера какая-нибудь. А когда крепостное право кончилось, только раздышались немного, советская власть началась, колхозы, то есть опять ничего своего, все временно. Работа не твоя, квартира не твоя, все не твое, все временно. А когда человек временно живет, есть у него интерес что-то украшать? Да никакого! Если уж только из личной старательности.
Георгий слушал Одутловатова внимательно – видно было, что сам об этом размышлял.
Спросил:
– Вы откуда все это знаете?
– Книги читал про историю, – пояснил Одутловатов. Он и правда прочел за последние годы три или четыре исторические книги, предпочитая этот жанр всем прочим, и, будучи неглупым человеком, сделал для себя выводы.
Так они и продолжили: Георгий, Валера и Юрий работали с периодической мелкой помощью Толика и Кости, наводя красоту, а Олег Трофимович помогал им рассуждениями о бессмысленности работы и наведения красоты, которые их странным образом не расхолаживали, а даже наоборот, пробуждали энергию – им словно интересно стало своей частной деятельностью опровергнуть те общие законы, которые им предъявлял Одутловатов.
По вечерам Георгий садился за компьютер Кости, и они вместе смотрели в Интернете, какие бывают виды ландшафтного дизайна. Видов этих оказалось
Внимательно читал газеты, книги, в том числе те, что уже прочел, находясь у Татьяны. То есть заново.
– Хочешь найти, что тебя касается? – спросила Татьяна.
– Да нет. То есть и это тоже. Просто – накапливаю информацию.
Или взялся за Костин учебник немецкого языка. Вчитывался, тихо произносил слова, вслушиваясь в них. Объяснил Татьяне:
– Понимаешь – обидно. Врач сказал: в пассивной памяти всё есть. И ты вот тоже говоришь, что я в бреду по-немецки говорил, по-английски. Значит, я эти языки знал? А теперь – не знаю. Но они же есть во мне! И не только языки, все остальное. Все есть – а где-то там, пропадает, не используется.
– Вообще-то человеку хватает и того, что он сам по себе помнит, – заметила Татьяна. – А если запоминать все, что случается, это же невозможно будет жить. Если бы я помнила, как и кто меня обижал, какие у меня неприятности были, ты представляешь, как бы я мучилась?
Георгий улыбнулся:
– Ты умная женщина.
Татьяна смутилась и отвернулась. Она, конечно, дурой себя не считала. Но и слишком умной тоже. В пределах нормы. Поэтому и застеснялась похвалы Георгия.
Она вообще все больше его стеснялась, как ни странно. Предыдущий Гоша ее раздражал до злости, до того, что хотела от него избавиться, но он был ей понятен. И смотрел на нее понятно, хоть и похабно, конечно. А этот улыбается, говорит вежливые слова, а интересуется ли всерьез – не ясно.
Татьяну пугали эти ощущения. Никого она в этой жизни не боялась и не стеснялась. И если это возникло – то неспроста. Когда-то Абдрыков на нее так действовал – она, смешливая и дерзкая, при его появлении терялась, путалась, хотя не подавала вида, продолжала смеяться и дерзить.
Поглядывая на Георгия, она искала в нем недостатки – и находила, долго ли при желании? Но с ужасом чувствовала, что и недостатки ей нравятся.
И не настолько уж она робка. Она, пожалуй, в другой ситуации не посовестилась бы переселить Георгия из сарая в дом, а там… Ночью мужчина к женщине сам дорогу найдет. Но нет, не предлагала Георгию переселиться, на ночь запирала дверь. По очень простой причине. Ну, хорошо, пустит она его в дом, а потом и к себе в постель. А вдруг он от шока память потеряет? И утром не узнает ее? Проснешься, а он – «ты кто?» Может ли быть что для женщины унизительней?
Однажды она поймала на себе его внимательный взгляд. Улыбнулась, спросила:
– Ты чего?
– Кого-то ты мне напоминаешь.
– Наверно. С этого и началось: с кем-то спутал, прибился.
– С кем?
– С женой, наверно, – пошутила Татьяна.
– Вряд ли. Мне кажется – с мамой.
– Думаешь? Я мамой быть не согласна! – засмеялась Татьяна и тут же опустила голову, прикусила губу: он может увидеть в ее словах намек. Потому что если не мама, то кто?
Но он намека не уловил, думал о своем. И высказался: