Заклятие
Шрифт:
Он не чувствовал, поздно сейчас или нет, но волны Сучжоу уже скрылись в темноте, а сам он ощущал себя рыбаком на речном берегу, нечаянно выудившим прекрасного сверкающего карпа. В свете лампы продолжали шевелиться губы Лань Юэ, а стихотворные строки «Бесплодной земли» медленно струились ручейком…
Нет здесь воды всюду камень Камень и нет воды и в песках дорога Дорога которая вьется все выше в горы Горы эти из камня и в них нет воды Была бы вода мы могли бы напиться На камне мысль не может остановиться ПотЛо Чжоу хорошо знал этот пассаж. Прежде его пугало изображение мира у Элиота, но, если вдуматься, разве первооснова мира не такова? То, что люди скрывают, и то, что люди приукрашают, — разве не то же самое, только в своем истинном обличье? А если так, то ничего страшного в этом нет, а есть только алые губки, декламирующие стихи у тебя перед глазами, и стихотворные строки одновременно слетают с уст и вдыхаются как воздух.
Сам Ло Чжоу любил больше всего не «Бесплодную землю», а «Четыре квартета». В прошлом он даже написал рассказ об Элиоте, эдакое подражание Борхесу; в нем Элиот проходит сквозь лабиринт вечный и бесконечный, по стезе, начинающейся в пустыне и в пустыне кончающейся.
Пока он погрузился в фантазии об Элиоте, Лань Юэ продолжала декламировать:
О если бы тут вода А не камни О если бы камни И также вода И вода Ручей Колодец в горах О если бы звон воды А не пенье цикад И сухой травы Но звон капели на камне Словно дрозд-отшельник поет на сосне Чок-чок дроп-дроп кап-кап-кап Но нет здесь воды— Хватит, — прервал Ло Чжоу. Он несколько раз пробормотал одну фразу: «Но нет здесь воды». И хоть у его дома протекала полноводная река, ему показалось, что горло пересохло, словно его опалил огонь.
— Но я же не дочитала до конца, — грустно заметила Лань Юэ.
— Я знаю, — сказал Ло Чжоу и придвинулся поближе. — Извините, прервал вас, но этого для меня уже достаточно, не надо читать до конца. Иначе я не вынесу. Кроме того, вы так долго читали, что, наверное, вам захотелось пить. Выпейте чего-нибудь. — Он встал и налил ей стаканчик.
— Спасибо, я не хочу пить. Я с рождения не знаю жажды. — Однако она отпила глоточек, то ли для приличия, то ли действительно пить захотелось.
— Знаешь, почему я не вынесу этого? Потому что отрывок от слов: «О если бы тут вода» и до слов: «Но нет здесь воды» — это процесс перехода от надежды к полному отчаянию. Есть вода, и нет воды. Начнешь читать, и стоит выпасть одному слову — переходишь границу между существованием и гибелью. Я сразу же вспомнил нашу пьесу «Лоулань — пагуба для души». Ведь Лоулань тоже погиб оттого, что вода иссякла?
— В нашей пьесе вода в Лоулане иссякает по заклятию.
— Правильно, но, с моей точки зрения — все едино, это отчаяние. Я предполагаю, что Элиот мог знать про Лоулань и даже мог
Уголки рта Лань Юэ слегка приподнялись, а личико еще больше округлилось.
— Какая у вас сила фантазии! Может быть, вы правы.
— Да ладно, все это мои фантазии. Может, Элиот вообще не знал о существовании Лоуланя, — иронически усмехнулся Ло Чжоу.
— Я готова поверить, что в «Бесплодной земле» имеется в виду Лоулань. — Лань Юэ встала, подошла к окну и посмотрела на сияющие огни в громадных зданиях на том берегу реки. Резко распахнула окно, и порыв ветра ворвался в комнату, немедля взметнув ее волосы.
— Зачем окно-то открывать? — проворчал Ло Чжоу, у которого от ветра прошел по телу озноб.
— Прекрасен ночной пейзаж, как в Лоулане. Две тысячи лет назад ночной пейзаж в Лоулане тоже был прекрасен. А две тысячи лет спустя Лоулань — сплошная пустыня. Сейчас ночной пейзаж этого города так прекрасен, а через две тысячи лет во что он может превратиться? История должна быть справедливой.
Ло Чжоу подумал, что ее слова не лишены смысла, но тихо ответил:
— Две тысячи лет спустя нас уже никого не будет. Не стоит утруждать себя раздумьями о делах будущего.
— Но ведь лоуланьцы две тысячи лет назад предвидели сегодняшний день. И до сего дня мы все еще испытываем влияние Лоуланя.
— Кто знает? Я беспокоюсь только о своей пьесе.
Лань Юэ оставила окно и подошла к двери.
— Я пошла, — сказала она тихо.
При виде ее спины Ло Чжоу охватило возбуждение. Он схватил ее за руку.
— Останься, Лань Юэ. Как раз сегодня вечером ты нужна мне.
Лань Юэ обернулась и смерила его очень странным взглядом: таким хозяин смотрит на раба. Ветер из открытого окна раздувал и трепал ее волосы.
— Ло Чжоу, ты вправду хочешь, чтобы сегодня вечером я осталась? — грустно спросила она.
Ло Чжоу энергично закивал:
— Останься, нужно только твое желание.
— Ло Чжоу, ты будешь раскаиваться за свой порыв сегодня же вечером.
— Нет, будь что будет, я никогда не буду раскаиваться. — И Ло Чжоу еще крепче стиснул ее руку.
— Может быть, все это — судьба, — горько усмехнулась Лань Юэ.
— Верно, судьба.
Вдруг тело Лань Юэ обмякло. Подобно нежной устрице, вынутой из твердой ракушки, она поддалась Ло Чжоу, нежно заключившему ее в объятия. Ветерок продолжал дуть, обвевая их тела; в тусклом свете лампы два одиноких человека дышали в унисон.
В этот вечер своевольного осеннего ветра Ло Чжоу начал делать первые шаги в новой пустыне.
2
Е Сяо поставил служебную «Сантану» около здания. Стоило ему выйти из машины, как порыв холодного осеннего ветра заставил его вздрогнуть. Он поднял воротник, втянул голову в плечи, оглянулся на дамбу вдоль реки. Даже самых закаленных стариков, любителей ушу, было меньше обычного, а над речной поверхностью тоненькими струйками курился туман.