Заговор францисканцев
Шрифт:
– Да, для меня – а я считаю себя искренним христианином. Меня больше впечатляет жизнь, отданная духовному совершенствованию, к которому и я способен стремиться, нежели стигматы, которые недоступны ни мне, ни даже моему воображению.
Конрад невольно взглянул на легкое вздутие на лице Маттео.
– Однако ты можешь разделить с ним смиреннейшие его раны.
– Верно, и впредь я буду думать о нем, когда мне придется бороться с жалостью к себе.
Маттео постучал пальцами по столу, раздумывая, стоит ли говорить дальше, и решившись, поднял глаза на
– Так или иначе, по чисто врачебным соображениям я никогда не верил рассказам о стигматах святого Франциска.
В ответ на удивленный взгляд Конрада, он поднял вверх ладонь.
– Я изучал анатомию и знаю, что римляне не могли пригвоздить Господа к кресту, пробив ему ладони. Их плоть не выдержала бы веса тела, порвалась бы.
Пальцем левой руки Маттео тронул сухожилия на правом запястье.
– Чтобы его удержать, гвоздь должны были вбить здесь. Но раны Франциска, как я слышал, возникли на ладонях. И еще я всегда удивлялся, почему, получив раны распятия, он не получил на лбу следов тернового венца? И следов бичевания на спине? Я никогда не слыхал, чтобы у святого было что-то подобное.
– И ты молчал о своих сомнениях? – спросил Конрад. Маттео громко рассмеялся.
– Тебе ли спрашивать, когда ты сам только освободился из заточения? Ты не слышал о брате проповеднике, Томазо д'Аверса?
Конрад покачал головой – нет.
– Когда я учился в Салерно, он проповедовал в Неаполе. И однажды вслух выразил сомнения в истинности стигматов. За что папа на семь лет запретил ему читать проповеди, а для сына святого Доминика это то же самое, как если бы тебе запретили твою бедность. Этот фра Томазо теперь инквизитор Неаполя. За свое несчастье – в котором винит святого Франциска – он отыгрывается на твоих братьях спиритуалах, медленно и с удовольствием умерщвляя их посредством изощренных пыток. Так что, возвращаясь к твоему вопросу: нет, брат, я не высказывал своих сомнений и не намерен впредь. Я не из тех, кто мочится против ветра, – Маттео растянул губы в свойственной ему сухой усмешке. – Ну, а ты как распорядишься обретенным знанием?
Конрад крякнул, разминая плечи.
– Расскажу все фра Джироламо д'Асколи, новому генералу нашего ордена. Думаю, Господь намеренно до сих пор не допускал меня постичь истину. Но теперь Бонавентура мертв, а Джироламо достойный и честный человек. Он поступит как должно.
Поднимаясь из-за стола, Маттео негромко присвистнул.
– Ты и впрямь рвешься в мученики, а? – Он нагнулся в дверях и остановился, глядя на восходящее солнце. – Мне будет жаль лишиться тебя так скоро, – сказал он через плечо.
– Я здесь счастлив, – отозвался Конрад. – С разрешения генерала ордена я вернусь с радостью.
Маттео обернулся и показал сквозь туман на запад.
– Смотри, арка завета.
Обернувшись вслед за ним, Конрад уставился на повисшую над деревьями радугу.
– Как ты ее назвал?
– Просто игра слов, брат. Светящаяся арка – знак Божьего обетования, его завета с Ноем.
– Да, но ты уподобил ее Ковчегу Завета, Святая Святых, где иудеи хранили
Маттео откашлялся.
– Я ничего особенного не имел в виду, брат. Конрад отмахнулся.
– Я тебя понял. Но у меня мысль идет своим путем, друг мой. Благослови тебя Бог, Маттео, ты сейчас сказал мне, где они похоронили святого Франциска!
42
Конрад ждал Джироламо д' Асколи в сумрачной нижней церкви базилики святого Франциска. Из предосторожности он назначил встречу за пределами монастыря. Радуясь прохладе гладких плиток под запыленными ногами, освобожденными от сандалий, он молился о том, чтобы никогда больше не ощутить стылую сырость пола подземной темницы.
Был день Господень, так что живописец с учеником отдыхали, и скелет лесов в дальнем углу церкви пустовал. Дожидаясь генерала ордена, Конрад упивался зрелищем законченной фрески с Мадонной и святым Франческо. Не слыша воркотни сварливого мастера, он мог пристальнее изучить образ святого. Губы и уши Франческо показались ему толще, чем при первом взгляде, а зрачки, уставившиеся сквозь него в вечность, вызывали в памяти глаза слепых пациентов Маттео. Даже выражение лица напоминало бесстрастную неподвижность лиц, виденных в лепрозории.
Наверняка, рассуждал Конрад, сходство с прокаженными чудится ему только из-за ослабшего зрения или тусклого света единственной лампады на головном алтаре. Живописец Чимабуэ никогда не видел святого вживе и руководствовался исключительно воображением. Но разве не мог Святой Дух направлять руку мастера, занятого священным трудом?
Дверь в дальнем конце нефа глухо стукнула. Конрад живо вышел из тени и остановился перед алтарем.
– Фра Конрад, – радостно приветствовал его Джирола-мо. – Не ожидал твоего возвращения так скоро.
Светлые глаза его блестели в свете лампады.
– Да и я не собирался возвращаться. Но в Сан-Сальваторе я узнал нечто столь важное, что счел за должное немедленно сообщить вам.
– Здесь, в церкви? Отчего не у меня?
Конрад замешкался. Неловко было признаться, что он не доверяет до конца даже этому доброму генералу, и все же он промямлил:
– Мне не хотелось разделить участь гонцов, доставляющих дурные вести.
На лбу Джироламо появилась морщина.
– Что же это за весть, брат?
Конрад повернулся к образу Франциска на фреске. Чтобы заставить генерала ордена выслушать до конца, следовало начать с главного.
– Franchesco Lebbroso. Франциск Прокаженный. Звучит, как по-вашему?
Говоря, Конрад всматривался в лицо Джироламо, отмечая малейшие движения. Голубые глаза обратились в сторону, куда он указывал, однако без малейших признаков понимания.
Конрад продолжал, выбирая слова, усвоенные за время, проведенное с Маттео.
– Врач в госпитале Лазаря, вероятно, назвал бы его случай «пограничным» – проказа, проявляющаяся в единственной овальной язве розового окраса на боку, поражении зрения и темных струпьях на ступнях и ладонях.