Загадка Катилины

Сейлор Стивен

— Сражение при реке Абаз! — заявил Муммий, опуская край тоги. — И случилось это из-за глупости. Я был на коне, а албанец стоял на ногах, ничем не защищенный; он вытаскивал свой меч и пронзительно кричал изо всех сил. Я видел, как он приближается, — у меня было достаточно времени, чтобы поразить его копьем, или вытащить меч и отразить его удары, или просто отвести своего коня в сторону. Я слишком долго думал, прежде чем что-то сделать, хотя должен был действовать машинально. Но в тот день мои рефлексы были разгромлены, словно Карфаген. Ох, как он заехал

своим мечом и распорол мне кожу! Тогда уже я закричал.

— И что было дальше? — спросил Метон, всегда интересовавшийся военными историями.

— Ничего особенного, как всегда. Ударил его в голову тупым концом копья, другой рукой вынул меч и хватил прямо по горлу. А потом поскакал на неприятеля! Все это случилось в мгновение ока.

— Прямо на неприятеля, раненый?

— Не оставалось выбора. Из прежних битв я понял, что самое худшее при ранении — это остановиться. А этого делать не следует, ибо тогда на тебя обрушится боль и ты погибнешь. Я видел, как много людей умерло из-за ран просто потому, что они быстро сдавались и опускали руки. Нет, нужно так закричать, чтобы фурии вылетели из твоей глотки, и погрузиться в гущу сражения. Таким образом и раны не почувствуешь, и кровь не вытечет, поскольку устремится к голове и рукам, размахивающим оружием.

Метон смотрел на него взором, полным восхищения.

— Знаешь, говорили, что в тот день вместе с албанцами сражались амазонки, хотя я сам ни одной не видел, а среди убитых тоже не нашли женщин. Не уверен, что выступил бы в сражении против женщины… Но я опять увлекся и говорю о себе, тогда как это же день нашего Метона! Какой же у тебя вид во взрослой тоге! А я помню тебя еще совсем маленьким, когда ты бегал повсюду, путался под ногами других… других…

Последнее слово прозвучало неестественно. Он явно хотел сказать: «Других рабов».

Я снова заметил странную тень, пробежавшую по лицу Метона. Пока Муммий рассказывал о сражении, Метон просто слушал его, зачарованный рассказом, но когда разговор коснулся прошлого, в нем пробудились воспоминания о неприятном периоде его жизни. Щеки Метона покраснели, но еще более покраснел Муммий, который понял, что коснулся недозволенного. Он попытался отступить от неприятной темы, но еще более запутался.

— Ну, я хочу сказать, что ты был, как говорил мне Гордиан, глазами и ушами всего хозяйства. Ты везде проскальзывал, все замечал и запоминал. Он прозвал тебя рукой Немезиды за ту роль, которую ты играл в деле спасения других…

И снова, как полководец, заведший свои войска в болото, покруживший на месте и вышедший опять к засаде неприятеля, он споткнулся на том же самом слове. Я едва слышно заворчал.

— Других рабов, — сказал Метон довольно спокойно.

— Что? — переспросил Муммий, словно не расслышав его слов.

— Других рабов — как ты хотел сказать. Ты говорил о моей роли в деле спасенил других рабов — рабов Красса, каким был и я.

Муммий вытянул губы. Неужели он так же косноязычен, когда обращается к войскам?

— Да, как раз это я и

собирался сказать.

«Или не собирался», — подумал я.

Метон опустил глаза.

— Все в порядке, Марк Муммий. Не стоит прятать очевидное, как учил меня отец. Если мы будем скрывать истину, то увидим вокруг себя одну ложь.

Он поднял глаза и посмотрел на нас уверенно и с достоинством.

— Все мы когда-то были не теми, кем являемся сейчас. Эта тога не скрывает того, кем я когда-то был, но это и не важно. Важно, что сейчас я сын Гордиана. И что сегодня я стал мужчиной и полноправным гражданином Рима.

Муммий отступил на шаг назад и поднял брови. Затем лицо его расплылось в улыбке.

— Превосходно! — крикнул он. — Как замечательно ты это выразил словами! Через несколько лет мы будем гордиться тобой, я уверен!

Напряжение разрядилось. Люди вокруг нас улыбались. Экон сжал плечо Метона. Зная, насколько скрытен мой старший сын в выражении своих чувств, я даже несколько удивился такому их проявлению.

— Ты, должно быть, очень горд, — сказал голос совсем рядом с моим ухом.

Я обернулся увидел улыбающееся лицо молодого человека с озорным огоньком в глазах, обрамленное узкой бородкой. Оно казалось не к месту на этом празднике, ведь обладателя бородки, определенно, сюда не приглашали. Какое-то время я думал, что глаза мои меня обманывают.

— Марк Целий! Что ты здесь делаешь? — спросил я, оглянувшись через плечо.

Метон и Экон перешептывались между собой, Муммий и Аполлоний отправились поприветствовать Вифанию. Я схватил Целия за локоть и отвел в сторону.

Он в удивлении поднял брови.

— Если бы я обладал чувствительной натурой, то подумал бы, что ты совсем не рад моему появлению.

— Сохрани свое остроумие для Форума, Целий.

— Действительно, Гордиан, неужели мое остроумие на политиков не действует? Мне кажется, оно в гораздо большей степени теперь забавляет поэтов и проституток.

— Мне кажется, что тебя сегодня не приглашали, — сказал я насколько возможно спокойным голосом.

— Меня нет, но Цицерона приглашали. Твой старший сын Экон заранее позаботился о приглашении для консула. Но Цицерон не смог сегодня прийти. Слишком занят — ведь сегодня последняя возможность выступить перед избирателями перед завтрашним голосованием. И конечно же, ему не следует появляться здесь, принимая во внимание ваш мнимый раздор. Я постарался, как мог, упрочить эти слухи — чтобы Катилина нам поверил, разумеется.

— Но ведь все позади, Целий. Или будет позади после завтрашних выборов.

— Все позади, Гордиан? Не думаю. Все только начинается, насколько я полагаю. Цицерон присылает свои извинения, зная, что ты поймешь, почему он не пришел. Ну, и официально, для тех, кто спросит, я здесь по поручению Каталины, чтобы передать тебе его поздравления по поводу совершеннолетия твоего сына.

— Сколько у тебя хозяев, Целий?

Я намеренно сказал «хозяев», чтобы оскорбить его, но он и не шелохнулся.