Загадка Катилины
Шрифт:
Она неожиданно рассмеялась и глубоко вздохнула.
— Вот видишь! Если быть откровенной, с меня достаточно кузена Мания и его проницательной жены. Это твои соседи с севера, но большую часть времени они проводят в Риме. Они приезжают ко мне каждый день и уговаривают приходить к ним в гости каждый вечер, но я уже устала от них. Повар у них никудышный — для начала. И потом, их консервативные разговоры неприятны даже для меня. Представь только, какую болтовню о политике они разводят за ужином.
Клавдия понизила голос и подвинулась поближе.
— Но какое-то положительное последствие встреча с ними принесла. И это касается непосредственно тебя, Гордиан. Вот почему я до сих
Обернувшись, я увидел того самого седобородого негодяя, который похищал лакомства со столов! Неудивительно, что он с первого взгляда мне не понравился; он был в здании суда вместе с Цицероном, защищавшим мое дело, но казался таким неказистым, что я не обратил на него особого внимания. Теперь я вспомнил и его самого, и его высказывания, которые передал мне помощник Конгриона: «Глупый выскочка без предков, которого только в клетку посадить и отправить обратно в Рим». Что он делает здесь, в день облачения в тогу моего сына?
Клавдия с ума сошла — зачем она его привела? Если бы я был человеком с предрассудками, как Руф, то счел бы его появление за дурное предзнаменование.
Клавдия, казалось, прочитала мои мысли. Пока Маний приближался, она сжала мне руку и прошептала на ухо:
— Гордиан, никому не на пользу вражда между нашими семействами. Маний плохо о тебе отзывался в прошлом, как и остальные мои кузены, но я провела с ним кое-какие беседы и убедила его с тобой помириться. Вот почему он здесь. И ты гостеприимный хозяин, не так ли?
Мне не оставалось выбора, в следующее мгновение передо мной стоял Маний, с кислым выражением лица и опущенными глазами.
— Так ты — Гордиан, — наконец проговорил он, взглянув на меня. — Моя кузина Клавдия твердит мне, что мы должны стать друзьями.
Это слово он постарался произнести с некоторой иронией. Я глубоко вздохнул.
— Друг — это возвышенное слово, и не следует им злоупотреблять. Я был другом вашего покойного кузена Луция, чем и горжусь. Согласно его завещанию, мы стали соседями, если и не друзьями; мне кажется, что соседям нужно жить в мире и согласии. И уж поскольку мы соседи…
— Но только в результате решения суда и из-за нелепого заблуждения Луция, — добавил Маний мрачно.
У меня забилось сердце.
— Клавдия, мне показалось, что ты сказала…
— Да, Гордиан, я и сама не понимаю, — проговорила Клавдия сквозь зубы. — Маний, когда мы утром отправились в гости, ты уверил меня…
— И я тоже согласился с тобой, Клавдия, что если и пойду сюда, то буду вести себя благопристойно и постараюсь сам убедиться, насколько семейство Гордиана достойно уважения. Ты говорила, что это «как раз такие соседи, о которых можно только мечтать». Ну, вот я и пришел, Клавдия. Я вел себя так же, как в своем доме. Но глаза мои не убедили меня, скорее наоборот: подтвердились мои худшие подозрения.
— Ах, дорогой, — пробормотала Клавдия, прикладывая палец к губам.
— Я поговорил с некоторыми гостями, — продолжал Маний. — Большинство из них — радикалы-болтуны и популисты. Таких людей можно найти где угодно, в любом уголке Рима. Не стану отрицать, что есть здесь несколько приличных гостей, из патрицианских семейств, но я не понимаю, что они делают в таком месте. Понятия о том, с кем следует и с кем не следует водиться, всецело
— Маний, прекрати, — вмешалась Клавдия.
Но Маний не остановился.
— Как я уже сказал, я со многими здесь поговорил и понял, что за семейство живет в этом доме и населяет теперь поместье Луция. В прошлом году я не проявлял особого интереса к вопросу о наших разногласиях. Мне все равно было, кто такой Гордиан, лишь бы он не зарился на наше семейное имущество. Я знал, что он из плебеев, без достойных предков, но не знал, что за семейку он себе завел. Вот уж действительно, достойные люди! Его жена вовсе не римлянка, а наполовину египтянка, наполовину еврейка, бывшая когда-то его рабыней и наложницей! Их старший сын был, возможно, римлянином по рождению, но вовсе не его сыном от этой рабыни; этот Экон — что за дурацкое, нелепое имя! — был уличным нищим, до того как его подобрали с улицы. А что касается того мальчишки, день рождения которого празднуют сегодня, то он был рабом в Байях и, возможно, греческого происхождения. Раб! А теперь только взгляните на него в тоге. В дни величия Республики, в дни наших дедов, невозможно было и подумать о таком осквернении законов! Неудивительно, что мальчишка не может как следует напялить на себя тогу!
Сначала я слушал его тираду, лишившись дара речи, затем с горящими от негодования ушами, затем сжав кулаки, едва удерживаясь, чтобы не ударить его со всей силы. В какое-то мгновение Клавдия обратила свой взор на меня и успокаивающе сжала мне локоть. Я не нуждался в ее поддержке, поскольку и сам не хотел скандала в собственном доме и не собирался портить праздник Метону. Вместо этого я продолжал стоять и негодовать втайне.
— И наконец, дочь, насколько я понял, рожденная свободной и, очевидно, от этих родителей. Римская девочка, она вырастет, выйдет замуж и принесет с собой в новый римский дом свою египетско-иудейскую кровь матери. Разве удивительно, что наша Республика на грани гибели? Кто теперь беспокоится о чистоте римской семьи? Даже Луций из рода Клавдиев «убедился», если употреблять твои слова, Клавдия, в «добропорядочности» этих вырожденцев, но он всегда отличался необычным, я бы даже сказал, ненормальным поведением. Ты и сама, Клавдия, не лишена доли этого безумства. Если ты восхищаешься таким положением дел — пожалуйста, но только не нужно убеждать в этом остальных. Я исключительно из доброй воли позволил привести меня сюда, но жестоко ошибся. Я позволил женским мягким словам пробить брешь в моей решительности и изменил своим убеждениям. Я совершенно зря потерял целый день.
Через мгновение он бы повернулся и направился к выходу, не оставляя мне иного выбора, кроме как стоять, задыхаясь от негодования, или бежать за ним на потеху всем гостям. Но иногда в подобных случаях вмешивается сама Немезида, простирая свою руку и карая самодовольных глупцов.
— Ну, ты все-таки зря времени не терял, — сказал я, еще не понимая, что именно хочу этим сказать.
Какая-то угроза поколебала самоуверенность Мания, он отступил назад, но недостаточно быстро. Уголком глаза он, должно быть, заметил движение моей руки и поднял руки для защиты, но я не собирался бить его. Вместо этого, почти бессознательно, я нацелился на то место, где исчезла его рука с украденными яствами. Я ударил по твердому мешку, скрытому в его тунике. Маний издал тревожный стон. Клавдия вскрикнула, достаточно громко, чтобы повернулись несколько окружающих нас гостей. Веревки потайного мешка оборвались, и он рухнул на пол, рассыпая содержимое. Словно из рога изобилия, оттуда вылетели медовые финики, фаршированные виноградные листья, жареные орешки и пирожные.