За заборами
Шрифт:
– Казах кумыс сделал.
– Ну, а шумер - колесо.
– Какое колесо?
– То самое, на котором мы сейчас катим.
Первый раз на лицах казахов показалось что-то наподобие удивления. Ушли. Через час опять приходят.
– Начальник велел еще раз спросить, какой у тебя язык родной.
Бартули повторил:
– Немецкий.
Молчат.
– Ну что еще?
– Вот, если б ты немец был, говорит начальник, и у тебя родной был бы немецкий или русский, тогда понятно, а шумер с немецким, говорит начальник, не сочетается.
– А с русским сочетается?
–
– Ну ладно, пишите русский, коли вам так проще.
Казахи заулыбались, стали исправлять протокол.
Перед тем как уйти они, потоптавшись в дверях, сказали:
– Вообще-то мы не казахи, мы уйгуры.
Больше они не возвращались.
Ранний звонок
Я встаю поздно. Застарелая привычка работать и общаться по ночам. 8.00 для меня глубокая ночь.
– С вами говорит военный атташе посольства Австрии Симон Пальмизано. Доброе утро! Я говорю с господином Вебером?
– Да. Доброе утро.
Я поглядел в окно. Еще не совсем рассвело. Знакомый родной пейзаж. Низкое небо. Коробки домов, разбросанные среди сугробов. В армии я не служил. В военном деле ничего не понимаю. Первое, что подумалось, меня разыгрывают друзья. Но сразу отбросил это предположение. Венское мяукающее произношение имитировать невозможно. Может, это со сна, галлюцинации...
– У нас в посольстве мне дали ваш телефон, сказали, что вы сможете помочь. Мне нужен перевод Пастернака гетевской баллады "Ученик чародея". У вас нет его случайно?
– Неслучайно есть, - пробурчал я сонно, не вполне понимая, чего от меня хотят.
– Вы не смогли бы продиктовать его по телефону?
Голова была тяжелой и мутной. Я вспомнил, что просидел с друзьями до четырех ночи, пил какую-то принесенную ими гадость.
– По-русски?
– почему-то спросил я.
– Как? Я и не знал, что Пастернак переводил и на другие языки!
Голова раскалывалась, мне было не до юмора, захотелось сказать этому невыносимо бодрому голосу на другом конце провода что-нибудь очень невежливое, но я вовремя вспомнил, что говорю с иностранцем, да еще и с военным атташе, и, пересилив себя, взял с полки книгу и невыразительным позевывающим голосом прочел первую строфу.
– Пожалуйста, не так быстро! Не успеваю записывать... Читайте медленнее! повелительным тоном попросил бригадир Пальмизано.
– Слушаюсь!
– отчеканил я, два раза кашлянул и стал читать от начала, нарочито неторопливо и по складам.
– Нет, нет... Все равно не успеваю, нет, я вижу, по телефону никак не получится... Послушайте, окажите любезность, примите меня у себя дома! Я мог бы уже через час быть у вас.
Я оглядел свой кабинет, где спал, бросил взгляд в смежную комнату. Приглашать в эту обстановку иностранца, к тому же военного человека, да еще и атташе, было совершенно немыслимо. Для уборки после вчерашних посиделок потребовалось бы по меньшей мере часа два. Но отказывать было нельзя. Не просто же так человек звонит, не червонец, стихи просит.
– Давайте, я отпечатаю на машинке перевод и приеду к вам сам, у меня все равно дела в центре, - соврал я.
Он предложил
Австрийское посольство расположено в переулках между Пречистенкой и Сивцевым Вражком, в самом тихом старомосковском районе. Был безветренный зимний день. В воздухе кружились сухие нечастые снежинки. Швейцар кафе, где завтракали по преимуществу дипломаты, с подозрением посмотрел на мой черный овчинный тулуп и огромную волчью шапку, но ничего не сказал - я был в сопровождении завсегдатая-иностранца.
Военный атташе оказался человеком средних лет, среднего роста, с улыбчивым и простым лицом. Меня удивило, что он в гражданской одежде. Мы начали с коньяка, а не с яичницы, как подобало бы поздно завтракающим дипломатам. Господин Пальмизано по выражению и цвету моего лица, видимо, сразу определил, что мне нужно в первую очередь. Уже после второй рюмки я вновь обрел форму. Мой собеседник, весьма прилично владевший русским, оказался знатоком поэзии. Его интересовали проблемы перевода. Говорил в основном я, произнося длиннющие монологи о Пастернаке и русской школе перевода. Господин Пальмизано, пивший мало, что-то за мной записывал. Когда мы перешли к предмету нашей встречи, я вынул отпечатанный на машинке русский текст "Ученика чародея" и нарисовал ритмическую схему оригинала, а также схему пастернаковского перевода. Разгоряченный коньяком, по схемам я скандировал попеременно то немецкий, то русский текст. Мы провели в кафе большую часть дня.
Уже на улице, прощаясь, Пальмизано вынул из портфеля несколько книг:
– Я тут кое-что принес вам в подарок из своей библиотеки.
Смеркалось. Я побрел переулками, зашел в булочную, купил хлеба, пряников, сушек и только собирался перейти Гоголевский бульвар в направлении метро, как дорогу мне преградил запыхавшийся милиционер. Вероятно, он был сразу послан вдогонку, но потерял меня, петлявшего по переулкам, из виду и лишь теперь обнаружил. Я узнал в нем одного из посольских постовых.
– Извините, гражданин, предъявите, пожалуйста, документы.
Обычно документами постовые интересовались при входе в посольство, исчезая затем с ними в своей будке, чтобы записать или передать по рации кому надо. Как же он теперь запомнит мои не совсем обычные для русского слуха фамилию и имя? Если не запишет, наверняка не запомнит, подумал я, посочувствовав. Он долго смотрел на первую страницу паспорта, потом так же долго и как-то бессмысленно листал его, словно выжидая чего-то. Мы начали привлекать внимание прохожих. Вдруг он сказал:
– Тут товарищи хотели бы с вами поговорить. Мне приказано вас проводить.
– Товарищи? В отделение, что ли?
– Да нет, тут неподалеку...
– замялся он.
– Понятно, - произнес я и почему-то с хмельной удалью добавил, - с удовольствием!
Он повел меня вдоль бульвара, свернул в переулок и остановился у подъезда небольшого старого двухэтажного дома.
Квартира на первом этаже выглядела нежилой. В комнате, где меня ожидали два человека, стоял только стол и несколько стульев.