За заборами
Шрифт:
Как он попал в наш город и откуда, никто не знал. Говорили, что служил после войны в Польше, где и научился целовать женщинам ручки. Это у него неплохо получалось, в остальном же его жизненная философия исчерпывалась фразой, которую он любил повторять, наставляя нас, подростков: чтобы бабы давали, мужик должен мужиком пахнуть - табаком, водкой и пo'том.
Глуховатой Клавдии Лазаревне Грановской, жившей под нами и Гагурина панически боявшейся, он каждый раз, повстречав ее на лестнице, кричал в ухо:
– Как! Вы все еще здесь? А я думал, вы уже в Биробиджане!
Однажды ему взбрело
Жена Донауэра, Машка, крупная томная баба, в отсутствие мужа ему вовсю изменяла. Стал бегать к ней и Гагурин. Гагуринской жене доложили, она расцарапала Машке лицо, но потом все улеглось, Гагурин сумел убедить супругу, что действовал по заданию.
Затем он переключился на моего отца. Немца живьем он близко не видывал даже на фронте, а тут под боком, на одной с ним лестничной клетке проживает. Бледную свою дочку заставлял подслушивать под нашей дверью, расспрашивать нас, детей, о родителях.
Узнав об этом, мой отец сказал Гагурину:
– Какой же ты дурак, Гагурин, опоздал ты года на два, на три. Теперь оттепель. Теперь за такую самодеятельность у тебя, глядишь, и наган отнимут.
– Да я что, Александрыч, я, это самое, того, в шутку...
Исчез он из нашего города так же неожиданно, как появился. Куда-то перевели. На следующий день все про него забыли.
Прошло несколько лет. Однажды солнечным апрельским утром прибежала с сообщением Клавдия Лазаревна:
– Гагурин в космосе!
На лице у нее был ужас, словно ей представилось, как Гагурин кричит ей из космоса про Биробиджан.
Отец успокоил:
– Клава, он оттуда не вернется, как Лайка...
Включили радио. Оказалось, Гагарин.
Власенко
В 1968 году, окончив вуз, я пошел работать на радио. Наша редакция выпускала общесоюзные программы. Во главе ее стоял некто Власенко. Правый глаз его был залатан бельмом. Левый глядел тускло и напряженно. В первый же день он вызвал меня к себе в кабинет и сказал:
– Надеюсь, вы понимаете, что вливаетесь в ряды бойцов идеологического фронта. Здесь у нас как в армии. Только оружие наше - перо. Вы служили?
– Нет, не служил.
– Но в институте у вас была военная подготовка.
– Была. Но я рано перешел на вечерний. А там ее не было.
– Вы хотите сказать, что вы, так сказать, необстрелянный. Что ж, будем вас обучать по ходу боя.
– И он громко рассмеялся, разинув рот, полный золотых зубов, широких и плоских.
Начальника отдела, куда меня определили, звали Федько. Высокого роста, он при ходьбе слегка выбрасывал ногу, словно маршировал. За глаза его называли "ать-два". Ему-то и было поручено заняться моим обучением. Едва представившись,
– У нас тут, как на фронте. Всегда помним, что мы как бы на баррикадах. Или, если хотите, в окопе. Высовываться нельзя.
Не успел я проработать и нескольких недель, как советские войска вошли в Прагу. Придя утром на работу с небольшим опазданием, я удивился совершенно пустым коридорам. Обычно по ним уже сновали симулирующие активную деятельность работники. Теперь они, похоже, старались не показываться друг другу на глаза. Курилка тоже была пуста. В редакции - сплошь унылые лица. Все понимали, что грядет новая пропагандистская волна, что отмолчаться не удастся.
Было объявлено: в 14.00 в актовом зале общее собрание. Явка обязательна. Как потом стояло в редакционной стенгазете: зал не мог вместить всех нежелающих - кто-то тайком приписал "не".
Осуждение Дубчека и сообщников, восхищение действиями армий стран Варшавского Договора было единодушным. Особенно усердствовали женщины предпенсионного возраста. Распаляясь, доходили до истошного крика.
– Наши отцы и мужья освобождали Прагу... там лилась наша кровь... мы не оккупанты, но нам не может быть безразлично, что творят в Праге агенты реваншизма... неблагодарные чехи, мы их кормили все эти двадцать лет, последнее от детей отрывали...
И тут откуда-то из первых рядов поднялся небольшого роста лысоватый человек в замшевой курточке и попросил слова. Все его знали. Он заведовал редакцией "Родина", вещавшей для соотечественников за рубежом. Фамилия его была, кажется, Романов. В отличие от остальных он заговорил негромко и ровно, словно пытался успокоить зал. Сказал, что напрасно мы боимся слова "оккупация", что слово это из латыни и означает "временное насильственное занятие чужой территории без приобретения суверенных прав на нее" и что важно сейчас другое: не впадать в крайность, сохранить чувство реальности, не быть несправедливыми: никого мы не кормим, торгуют чехи с нами на равных, свои трамваи обменивают на наше сырье, скорее мы заставляем их брать то, что им не нужно. Чехи наши традиционные друзья, случившееся ужасно, давайте думать вместе, как выходить из этого положения, и потом, что из того, что мы их освободили? Что же, им теперь из-за этого отказываться от самих себя?..
Кончив говорить, он вернулся на свое место. Зал напряженно молчал. Все смотрели на главного. Он, видимо, опешил, сидел, насупленно соображая, как реагировать. Но вот тяжело поднялся и, не выходя из-за стола, хрипло, словно через силу, прокричал:
– Это для одного только Романова освобождение Праги от реваншистской нечисти - оккупация! Чуждая нам идеология давно оккупировала его душу. Он тут нас призывал "думать". Ну так пусть сам и думает! Нам с вами и так все ясно!
Его единственный зрячий глаз, обычно тусклый, сверкнул подобно сигнальному огню. Он сел, отдав Романова на растерзание. До сих пор зал извергал проклятья как-то абстрактно, какому-то общему бывшему брату-чехословаку, теперь враг был здесь, рядом. Били долго, словно вымещали злобу за уличение в трусости и страхе. Голова Романова все глубже уходила в плечи и скоро сравнялась с ними.