За заборами
Шрифт:
Я забывался настолько, что позволял себе встречаться с коллегами из Западного Берлина. Звонил им с телефона-автомата, договаривался о встречах. Они приезжали в Восточную зону на своих машинах, открыто припарковывались у кафе и ресторанов, где мы просиживали часами. Они тоже в основном говорили о социализме. "ГДР еще всем покажет, что такое настоящий социализм, вот только погоди, вот дай только вызреть тому, что бродит внутри... Бирман - первая ласточка!" Затем садились в свои сияющие лаком и хромом лимузины и укатывали назад, в ненавистное им логово капитализма.
На аэродром меня вызвалась отвезти Бригитта, западная кузина
Она еще никогда не общалась с "настоящим" русским. Я боялся, что она тоже заговорит о социализме. Но опасения мои были напрасны. Бригитта была человеком земной профессии. В Западном Берлине содержала кондитерскую. С русским, по ее мнению, полагалось говорить о литературе. Ей нравились Тургенев и Евтушенко.
Мой багаж оказался громоздким даже для "мерседеса" - в основном книги, приобретенные у букинистов. Черный "мерседес", перегруженный огромными картонными коробками, в полупустом аэропорту Шёнефельд выглядел экзотически.
Прощалась со мной Бригитта, уже немолодая, но шикарная дама, очень экспансивно, на глазах у всей аэропортовской погранзаставы. Возбужденно жестикулируя, она проклинала границы и клялась вскоре приехать в Москву. Под конец расцеловала меня и даже прослезилась.
– Кто эта дама?
– спросил человек в униформе, проверявший документы.
Тон его был требовательным и неуважительным. Он глядел в серпастый и молоткастый с брезгливым выражением на лице... Такого, подумал я, еще не случалось за всю историю Объединения свободных немецких профсоюзов и Общества германо-советской дружбы... И проникся значительностью происходящего.
– Вас это не касается. Я не везу ее в своем чемодане.
– Уверяю вас, молодой человек, очень даже касается, - сказал он жестко, с угрозой.
– Кто эта дама?
И тут что-то на меня нашло. Я сделал ему знак наклониться ко мне. Самое удивительное, что он повиновался, и я заговорщицки прошептал ему на ухо:
– Моя любовница!
Я видел, как его лицо наливается кровью. Зло ухмыляясь и как бы подыгрывая, он спросил:
– Интересно узнать, где вы этим... ну, этим самым занимались?
Обычно я лезу за словом в карман. Но, повторяю, что-то тогда на меня нашло.
– "Мерседес" - комфортабельная машина. В ней чуточку просторнее, чем в "трабанте".
Ответа не последовало. Мой оппонент потерял дар речи. Лишь вращал вытаращенными глазами. Краска отлила от его лица. Передо мной был владелец "трабанта"...
Он ушел и больше не вернулся. Пришли другие. Потребовали пройти в отдельное помещение. То, что происходило потом, напоминало сцены из тривиальных детективов. Они интересовались моим нательным бельем, носками, обшлагами брюк, заглядывали внутрь туфель. Чемоданы и коробки распотрошили, долго в них рылись, а затем разочарованно бросили меня, оставив наедине с растерзанным багажом. На свой рейс я, естественно, опоздал. В Москве шмонали снова, окончательно разодрав мои коробки.
Не знаю, по этой ли причине, но именно в тот год я стал невыездным. На целых одиннадцать лет. Ежегодно возобновлял попытки поехать в ГДР, подавал документы. Какая-никакая, а все же Германия! И каждый раз широколицый майор из ОВИРа повторял с малороссийским выговором все ту же фразу: "Товарищ Вебер! Ваше пребывание на территории ХыДыэР в настоящее время нецелесообразно".
Позднее
– Вероятно, передали в Москву: использует поездки, чтобы налаживать западные контакты, - предположил я.
– Чтобы блудить в "мерседесе", - уточнил Кунерт.
Шумер
В 1979 году мой родственник Райнхольд Бартули возвращался из Средней Азии домой в Туву. По причине почти полного отсутствия пассажиров ехал он комфортабельно, занимал один целое купе. По казахской территории проезжали как раз в день всесоюзной переписи населения. В поездах дальнего следования пассажиров регистрировали специальные комиссии.
Утром в вагон вошли с протоколами два казаха. На первые вопросы Бартули ответил автоматически. Когда же казахи спросили: "Какой нацьи?" - он задумался. Посмотрел на выцветшие искусственные гвоздики в пластмассовой вазочке на купейном столике, испещренном следами от перочинных ножей, на репродукцию перовских охотников на стене, на желтые, вылинявшие занавески со штемпелем МПС; взгляд его перенесся за окно, на плоскую, еще сумеречную степь с торчащими из-под снега колючками и ковылями, на редкие уродливые деревца вдоль полотна дороги, - и ему почему-то вдруг вспомнилась мать, как пришла она к нему за день перед смертью в детский сад при трудармейском лагере, мать-доходяга, в первый раз не принесшая ему хлеба, вспомнились жестокие драки в детском доме в бурятском захолустье, бревенчатая школа с библиотекой из одной полки, первая прочитанная самостоятельно книга под названием "Алитет уходит в горы"...
Казахи терпеливо ждали.
...Затем был лесной техникум, работа лесником в Эвенкии, вой таежной вьюги, 50-градусные морозы, еще позднее пединститут в Чите, где он заинтересовался своим происхождением, стал рыться в городских архивах, заказывать по абонементу книги из других городов, не знал, что органы уже с того самого времени начали следить за этим его интересом, что с тех пор, куда бы он ни переезжал, сотрудниками архивов передавался гебистам список заказанных им книг. Наконец его арестовали за распространение рукописи об истории российских протестантских сектантов. Отсидел пять лет, преподавать историю ему запретили, и он вернулся к своей прежней профессии лесника, нашел место под Кызылом, жил бобылем. Ни о своих предках, ни о своей погибшей в трудармии и Гулаге семье он так толком ничего и не разузнал...
И Райнхольд Бартули ответил: "Шумер".
Казахи так и записали в свои бумаги. Только попросили проверить, правильно ли записали.
На вопрос о родном языке Бартули ответил сразу: немецкий. На этот счет у него сомнений не было. Язык сей он знал скудно, но в раннем детстве на Волге говорил только на нем, мать свою и родных, говорящих на другом языке, не помнил.
Через некоторое время казахи вернулись.
– Начальник велел проверить, не слыхал он о такой нацьи - шумер, где она проживает?
– В Двуречье.
– Это где?
– В Месопотамии.
– А это где?
– А там, где арабы живут, к югу от армян.
– И шумер там живет?
– Там же.
Волосы у Бартули рыжие, глаза синие, кожа альбиноса.
– А шумеры все рыжие?
– спрашивают казахи.
– Не знаю, - отвечает Бартули.
– Я шумеров, кроме как себя, никогда не видел, я детдомовский. Одно только и знаю, что шумер.
– А чем шумер знаменит?
– Что значит, знаменит! Чем казах знаменит?