За Усами
Шрифт:
Камелия, позвякивая браслетами, склонила голову на руку и некоторое время пристально смотрела на него.
— Ты действительно пытался? — спросила она наконец, это сильно удивило его. — Или ты просто замариновался в чувстве вины и самообвинении, пока не решил, что нет смысла пытаться изменить себя, потому что это невозможно?
Поскольку это почти в точности соответствовало его душевному состоянию, Атилас предпочёл слегка сместить акцент.
— Немного несправедливо, не находишь? — спросил он её. — Когда я провёл последнюю неделю, самоотверженно пытаясь поймать убийцу, который не
«Вот и он» — подумал Атилас, глядя на Камелию, «определённо сардонический изгиб её левой брови, не предвещающий ничего хорошего». Она налила ему чаю в чашку, которая быстро стала его любимой в доме — и это, как он теперь довольно холодно решил, было тем, что он должен был помнить о ней, — и передала чашку ему. При этом сардонический изгиб её бровей ничуть не уменьшился; она даже имела неосторожность передать ему поднос с печеньем.
— Это то, чем ты занимался? — сказала она. — Потому что у меня сложилось впечатление, что ты воспринял убийство на прошлой неделе как возможность выглядеть лучше и решил, что лучше сделать вид, что изменился, чем пытаться измениться на самом деле. Возможно, ты и не был лично заинтересован в самом убийце, но я совершенно уверена, что ты был заинтересован в том, чтобы кто-то был пойман — причём как можно более открыто и показательно.
— И кого же, — очень мягко поинтересовался Атилас, — я должен пытаться убедить такими странными выходками?
— Мне известна твоя историю, — сказала Камелия, наливая себе чай. — Я не пускаю в этот дом людей, не зная, кто они такие. Мне не нравятся неизвестные угрозы в домах, которыми я управляю.
— Как унизительно, — заметил Атилас, но по спине у него пробежал холодок. — Вижу, что сильно ошибался в своём предположении, что смогу остаться незамеченным в Сеуле. Есть ли в доме кто-нибудь, кто на самом деле не знал бы, что я Слуга и за мою голову назначено вознаграждение — или, по крайней мере, было назначено до сегодняшнего утра?
— Джейк не знал, — сказала Камелия, и по её деловитому тону нельзя было предположить, что она говорила что-то помимо слов. Атиласа было не одурачить, особенно когда она добавила: — Как и Харроу.
Подтекст был очевиден. Джейк, который не знал об истинной природе Атиласа, был мёртв. Харроу, который не знал, едва не погиб. Ёнву и Камелия, которые обе знали, были живы.
— Я не имею никакого отношения к смерти студента, — мягко сказал он.
Камелия молча пила чай, наблюдая за ним, и наконец сказала:
— Не думаю, что я говорила, что ты это сделал.
— Ранее ты говорила, что тебе не нравятся неизвестные угрозы в домах, которыми ты управляешь, — сказал Атилас, медленно и осторожно излагая свою мысль. Он, скорее, думал, что это может означать что-то очень полезное для него, но вопрос был в том, сможет ли он заставить Камелию признаться в этом? — Означает ли это, что ты готова терпеть известные угрозы?
— Я не нарушаю условия твоей аренды, если ты об этом спрашиваешь, — сказала она. — Я не собираюсь тебя выгонять. Но для безопасности других членов этого дома должны быть
Ах. Тогда это определённо было связано с Харроу. Атилас был готов к этой встрече — хотя и слегка сожалел о том, что она должна была произойти, — и теперь, когда она произошла, это было странно неприятно. Он, конечно, не ожидал, что это будет приятно, но ожидал, что будет вести беседу гораздо лучше, чем сейчас. Он также обнаружил, что предпочёл бы не видеть в глазах Камелии того презрения, которое он привык видеть во взгляде Ёнву, тронутом серебром.
— У меня нет намерения убивать кого-либо в доме, — заметил он. — И, если дело дойдёт до угроз, относящихся к твоей компетенции, ты, возможно, захочешь учесть, что держать в доме кумихо, движимой жаждой мести, возможно, опаснее, чем бывшего слугу.
— Я не забываю, кто такая Ёнву, — сказала Камелия. — У нас с ней соглашение, и она не выходит за его рамки. Если она это сделает, мы поговорим об этом.
— Могу я напомнить тебе, моя дорогая, что, между нами говоря, мы помешали кровожадному кумихо разгромить местный университет, намереваясь сделать свою невесту такой же бессмертной, как и он сам?
Он не знал, почему пытается оттянуть неизбежное. У него не было причин беспокоиться о мнении Камелии о нём — на самом деле, оно его не волновало.
Но Атилас всё ещё не мог избавиться от той же щемящей боли сожаления, которую он уже испытывал однажды, когда столкнулся с необходимостью что-то сделать, хотя больше не был уверен, что действительно хочет это сделать. Или, возможно, не был уверен, что это стоит той цены, которую ему или кому-то другому придётся за это заплатить.
Нелепо. Что должно было быть сделано, то должно было быть сделано. За это приходилось платить.
— Я не забываю, — сказала Камелия рассудительным и ровным голосом. — И мне нечего сказать, когда речь заходит о Ёнву; но мне есть что сказать о твоих методах, когда речь заходит о Харроу. Рут смогла вынести всё, что ты на неё обрушил — она смогла принять это, изменить и превратить в силу. Если ты будешь так обращаться с Харроу, он сломается.
При звуке этого имени у Атиласа перехватило дыхание. Рут. Не Пэт, а Рут. Он сделал медленный, укрепляющий глоток чая, чтобы прийти в себя. Едва сделав это, он понял, что поступил неправильно. Он встретился взглядом с Камелией поверх чашки и увидел в этих глазах было некое спокойное удовлетворение.
— Боже мой, — сказал он, ставя чашку на блюдце с едва слышным звяканьем тонкого фарфора о тонкий фарфоровый сервиз. — Какая неожиданность. Что ты положила мне в чай?
— Яд, — сказала Камелия, ставя на стол свою чашку. — Просто хочу убедить тебя, что я совершенно серьёзна. Нет, даже не пытайся встать. Ты всё равно не сможешь сделать и нескольких шагов, прежде чем упадешь в обморок, и я бы предпочла, чтобы ты внимательно слушал.
— Ты полностью завладела моим вниманием, — сказал Атилас, чувствуя, как у него кружится голова.
— Харроу — часть этого дома.
— Ошибка, которую невозможно не почувствовать. Ты действительно думаешь, что в твоих интересах пытаться контролировать так много всего сразу, моя дорогая?