За синей птицей
Шрифт:
— Спать хочется, — проговорила она, и Анка поняла: ей действительно хочется спать и зевнула она непритворно. — Что решу? Это про тетрадочку? Ну что ж, если тебе мои стихи так нравятся, то заучи их… Может, и правда, когда на сцене выступишь. Хочешь если — отнеси воспитателю Горину, Пусть порадуется, как его воровочка любит. Да ведь ты говоришь — не воровочка я? Значит, честная, если за спиной Саньки скрывалась и воровать не научилась. Может, воспитатель и не так уж побрезгует мною… Как думаешь, Анка?
— Ты что, шутишь? — с трудом проговорила Анка.
— А ты подумай, шучу или нет, — рассмеялась Галя тихим смехом. — Ты мне загадку загадала, а я — тебе. Давай, кто скорее
За дверью в тамбуре скрипнули половицы. Галя насмешливо кивнула Анке и побежала к своей койке. Анка Черная поднялась и пошла навстречу коменданту. В глазах ее была растерянность, и ей все еще слышался смех Чайки.
В то самое время, когда Анка Черная упомянула о Саньке Чиже, имя это было произнесено его сестрой — Машей Добрыниной.
— Вот так и получилось, бригадир, что был Шурик, а стал Санька Чиж… Спрашиваешь — кто виноват? А я виновных не ищу, самое это нестоящее дело — виновных искать, когда свою вину на другого переложить хочешь. Разве с голода пошел он воровать? Мы хотя и небогато жили, а все же на кусок хлеба могли бы заработать. Ну, я помоложе была, а Шурик уже совсем взрослый парень… Мать жалела: куда он пойдет? Что делать сумеет? Какой с него кормилец? Был бы отец жив — не пропал бы наш Шурик и меня за собой не потащил бы… Эх, бригадир! Теперь тебе такие истории вроде как сказку слушать интересно — а они, может, и там, на воле, рядом с тобой начинались, да только ты их не замечала. И никто не замечает: как в чужие дела вмешиваться? Как матери указать? Разве она сама не знает, как своих детей в люди выводить? А может, подошел бы кто к нам тогда, да взял бы Шурика за руку, да повел бы его куда-нибудь на завод — ничего бы и не было с ним…
Маша замолчала, и Марина не стала задавать ей вопросов, что было дальше. Это только первый год ее интересовало: как? А теперь она спрашивала себя: почему? Не само преступление — как совершалось оно, при каких обстоятельствах, а почему оно совершилось, в чем кроется его причина, и даже не причина в частности, а причины вообще. И только много времени спустя поняла она, как беспомощны и наивны были ее поиски, которыми она пыталась объяснить это «почему?». Поняла она и то, что «причин вообще» не было, а в каждом отдельном случае были причины в частности. Но пока она могла только установить эту частную причину лишь в собственном своем преступлении.
— Вот говорят: воровство, — продолжала Маша. — Залез в карман — вор, ограбил квартиру — вор. Зацапали тебя на «деле», значит, доказали, что ты точно — вор. А вот такие, как Гусиха наша или этот твой Налим, они что — не воры? Гусева всю жизнь людей и государство грабила, а попалась первый раз, да и то ее воровкой не назвали, а придумали какое-то заграничное слово — аферистка. Или вот сидит человек в учреждении, зарплату получает так себе, а на курорты разъезжает, меховые шубы покупает, в квартире у него все в коврах. Всякому дураку понятно, что на трудовую копеечку этих ковров ему сдохнуть, а не купить. А не вор он. Потому что — не пойман. Ну а когда и засыпется, то и тогда его вором не назовут, а расхитителем. У меня — воровство, а у него — хищение. Я — воровка, социально вредный элемент. А они не вредные, не опасные? Мне Гусиха говорила: «У меня пол-Москвы знакомых. Понадобится — хоть десять, хоть пятьдесят тысяч за два часа достану. И без всякой, говорит, расписочки, на слово поверят. Сегодня я, говорит, в Одессу скорым поездом, а через неделю, если потребуется, на самолете во Владивосток махну». И на каждый сезон у них своя «операция». Зимой мебель гонят, осенью — фрукты, весной — тряпки разные и обувь. Летом на
— Ну, так если не поймаешь, как же вором назвать? — нерешительно спросила Марина.
— Уж не знаю как, а только воры они, и надо их давить, как вшей, пока не расплодились. Этот Налим… Скажешь, не зараза он? Думаешь, тебя одну с дороги сбил? Таким Налимам нужно срок давать и за его дела, и за тех, кто по его указке действовал. Десять за то, что всю жизнь государство обворовывал, и десять за то, что других заражал. Ты что молчишь? Не согласна?
Нет, Марина была почти согласна с тем, что говорила Маша, но теперь она по-другому относилась к своему преступлению. Да, к преступлению, потому что оно было ею совершено.
Это раньше, когда велось следствие по делу «инженера Георгия Давыдовича Зарудного» (он же Кирпичников, он же Гринберг, он же Абросимов), — тогда Марина с обидой и горечью говорила о «несправедливости», о «пристрастии» следователя. «Ведь он сам уверен, что я попала сюда случайно, что я даже не знала, какие поручения „инженера“ выполняла! И все-таки старается доказать мне, что я виновата…» Эту горечь и обиду привезла она с собой в Энские лагеря; с этим чувством впервые вошла в кабинет капитана Белоненко; это чувство руководило ею, когда она упорно отказывалась принять бригаду несовершеннолетних. И только много позднее, уже здесь, в ДТК, Марина Воронова поняла, что следователь был прав.
— Маша, — спросила она, — а ты пробовала уйти? Могла ты отвязаться от своей компании и начать жить по-новому?
— Пробовала… — чуточку помедлив, ответила Маша. — Как узнала, что мать умерла, решила: все брошу, начну работать, учиться… Ну, и… не вышло, как задумала.
— Почему?
Маша повернулась к ней.
— Слушай, бригадир, я тебе сейчас один вопрос задам. Только ты мне на него честно ответь… Скажи, знала ты, что у меня побег был?
— Знала, Маша… Мне капитан сказал.
— А почему ни разу не спросила меня об этом?
— Что же я буду тебя о таком расспрашивать, что и вспоминать горько?
Маша зябко повела плечами, хотя в маленькой комнатке рядом с клубной сценой, где они помещались теперь вдвоем, было тепло. Они сидели на Машиной койке, близко друг от друга, и Марина почувствовала, как вздрогнула Маша.
— Теперь-то уж не так горько, — тихо проговорила она. — А вот вначале… А знаешь, почему я в побег ушла? — Маша немного отодвинулась от подруги и прислонилась спиной к стене. — Потому я ушла, что хотела только раз на одного человека взглянуть, только посмотреть на него, хоть издали, а потом — пусть тюрьма, лагерь — что хочешь и на какой хочешь срок. Все равно, вот с этим, — она коснулась своего рукава, — никогда с этим в жизни не будет счастья…
— С чем? — не поняла Марина.
— С наколками… На всю жизнь, до самой смерти, и в гробу будешь лежать с этим клеймом…
Она подняла голову, оглядела маленькую комнату, словно впервые увидела ее, и с тоской проговорила:
— Такая же у меня была комнатенка… Только окно большое. И выходило оно во двор. Полуподвальная она была, эта моя комната, а лучше ее никогда у меня ничего больше не будет. Никого в ней не было, кроме меня да рыженького котенка Тишки… Это потому я его подобрала, что у нас дома точно такой же был… Вот и жили вдвоем.