За синей птицей
Шрифт:
— Что, отвечать не хочешь? — шепотом проговорила она.
— Я тебе уже раз ответила, — равнодушно сказала Галя. — Чего тебе еще надо?
— Что ж ты — не воровочка, что ли? — шептала Анка, наклоняясь к ней. — Не про тебя ли вся Марьина роща говорила? Не из-за тебя ли погорел Санька Чиж?
— Ты о Чиже поосторожнее, — высокомерно уронила Галя. — Чиж погорел в Гурзуфе, а я тогда уже давно в Москве была.
— Врешь, врешь… Влип он в тебя по самые уши… Таскал тебе тряпки, с ног до головы деньгами засыпал…
— Отвяжись… Сама знаешь, как дело было. — Галя вытащила из карманчика узкую тесемочку
— Ладно, — сдалась Анка. — Может, и врут. Так не согласна, значит, воровскую честь поддержать?
Галина улыбнулась:
— Не тебе, Черная, говорить, не мне слушать о воровской чести. Не надоело тебе еще, как мыши, в подполье возиться? Скребетесь, шуршите… А мышеловка — рядом. Хлопнет — и ничего от вас не останется. Одно воспоминание, да и то — дешевое.
Анка схватила ее за руку:
— Значит — наотрез?
Галя без усилия высвободила свою руку из ее слабых, тонких пальцев.
— Не лапай… — брезгливо проговорила она.
Анка в упор смотрела на нее черными ненавидящими глазами.
— Последнее твое слово?
Галя кивнула:
— Последнее.
— Ну, смотри, Чайка, не просчитайся… Еще кого мышеловка хлопнет — бабка надвое сказала. Как бы твоего дролю не хлопнули… Ведь и на это игра будет.
Галя мгновенно обернулась к ней.
— Ишь ты… — злорадно рассмеялась Анка. — Как тебя резануло… Словно ножичком по сердцу… Молчишь? Ну да не бойся, времени на раздумье я тебе еще дам.
А Чайка снова стала такой, как минуту назад, — равнодушной и гордой. Она подумала немного и сказала:
— У меня времени хватит. Это ты верно сказала. А вот у тебя — в самый обрез.
— Это ты про что? — насторожилась Анка.
— А про то, что комиссия на днях будет. Отправят тебя, Анка, отсюда на женский лагпункт. Тебе ведь уже все двадцать есть, а то и больше?
— А я что — мешаю тебе здесь? Больно радуешься, что меня отправят.
— Радуюсь, — откровенно призналась Галина. — И мешаешь ты мне здесь. Двое вас тут таких есть, что мне мешают: ты да вот еще завпроизводством.
Глаза Анки блеснули.
— И Риммочка мешает? Уж не твоего ли дорогого отбить задумала? С капитаном сорвалось, так она на воспитателя кинулась?
Галина пожала плечами:
— У меня дорогого не было и не будет.
— Врешь, врешь, красючка! А стишки в тетрадочке кому пишешь?
— Стихи? — Лицо Гали вспыхнуло, потом побледнело. — Про какую тетрадочку болтаешь?
— Да про ту, что ты от всех прячешь. Плохо только ты хранишь ее, Чайка. Приучили вас здесь ушами хлопать, на честность чужую рассчитывать. Паечки в тумбочках держите, словно в доме родном. «У нас воровства нет…» — передразнила она кого-то. — Ну да, может, на казенную пайку и не позарятся… А вот стишки любовные… это и мне интересно выучить. Может, когда в самодеятельность запишусь, со сцены их расскажу. Я ведь хорошо умею стихи читать — как артистка. Как это у тебя там, про узоры на стекле и стужи в сердце?..
Чайка пристально, не отрываясь, смотрела в лицо Анки. А та, уже открыто издеваясь, радовалась, что затронула самое больное, самое сокровенное в сердце этой гордячки и что — наконец-то! — Чайка бросится к ней, станет умолять, заплачет, сдастся… Она придвинулась к Галине вплотную и зашептала, обдавая ее лицо горячим дыханием:
— Представляешь?
Но Чайка не заплакала. Ни словом не отозвалась она на страстный шепот Анки Черной. В ненавистных ее глазах Анка увидела ту же непроницаемую высокомерную гордость, то же отчуждение, ту же брезгливость. И, уже теряя надежду на то, чтобы «сломить» Чайку, Анка продолжала шептать, глотая слова и торопясь:
— Ты небось размечталась: вот срок закончу, стану на правильный путь… С папашей-генералом новую жизнь начну… И дорогого своего под папино крылышко приткну… Думала так? Думала?.. А он, дроля твой, плевать на тебя хотел! Хоть ты сто раз честной станешь — для него ты как была воровкой, так и останешься… До самой смерти… А если и сумеешь ты окрутить его, так твои же собственные дети проклянут и тебя и свою жизнь, потому что им каждый скажет, что мать у них была воровкой, воровкой и преступницей, и не будет, не будет тебе счастья! Презирает тебя твой милый! Ему честная, порядочная нужна! А кто ты?!
— Где тетрадка? — почти беззвучно спросила Галя, не сводя с Анки глаз. И было в ее напряженном взгляде что-то такое, от чего вдруг застряли в горле обезумевшей от злобы Анки Черной слова, полные ненависти. Она отступила, наткнулась на табуретку и замерла в позе напряженного ожидания.
Но Чайка не замахнулась, не ударила ее.
— Где тетрадь? — повторила она.
Анка поняла, что ее не ударят, что Галька не поднимет в бараке шум и что можно еще — в последний раз! — вылить на эту недоступную красавицу ушат грязи и желчи.
— У меня… У меня она… Поняла? Сделаешь, что прикажу — отдам, а не так — отнесу и положу на стол твоему фраеру, да еще опозорю на всю вашу детколонию, будь она трижды проклята! Ты думала — поиграла в воровочку за спиной Саньки Чижа, покрасовалась перед жульем — и тебе так все это сойдет? Нет, Чаечка, связалась с ворами — не так-то легко будет тебе развязать веревочку. Подергаешь, подергаешь, а она все обратно тянет… Ишь, ты, самозванка! Знаем, какой ты была воровкой! Хоть одну сумку в жизни своей срезала? И засыпалась потому, что без Саньки осталась, и жрать было надо, а воровать-то не умела! И идиоткам этим ты очки втираешь — за воровку себя выдаешь… Мешаю я тебе здесь? Это вы, вы нам мешаете! Помни: по-нашему будет, а не по-вашему… Горели костры и будут гореть! И мы еще попляшем вокруг хорошего костерика, так и запомни, красючка!
Она была сейчас безобразна и страшна, как никогда. Казалось, еще секунда — и она начнет биться в припадке на полу.
Галина отвернулась. Анка все еще бормотала что-то осипшим голосом. Галя села на опрокинутую табуретку лицом к открытой печке. Угли уже потемнели, стали темно-рубиновыми и все больше подергивались серым пеплом. Анка судорожно глотнула слюну и тоже села — прямо на пол, недалеко от Гали.
— Ну?.. — сдавленно прошептала она. — Как решишь?
Галина встала, потянулась, закинув руки за голову.