За синей птицей

Нолле Ирина Алексеевна

— Кем я раньше была — теперь это совершенно неважно.

— Это было и есть самое важное. И забывать об этом вы не имеете права.

Марина пожала плечами, и Белоненко подметил это движение.

— Скажите, Воронова, кем вы считаете себя сейчас? — Он отложил карандаш в сторону.

— Сейчас? — слегка растерялась Марина. — Вы имеете в виду лагерь?

Он кивнул.

— Никем я себя сейчас не считаю. — Марина почувствовала, что в ней нарастает глухое раздражение. Она так и знала, что этот человек обязательно начнет «копаться в ее душе», — недаром она наслышалась о нем разных чудес. Идя

по вызову начальника, Марина внутренне приготовилась к обороне и заранее постаралась вооружиться мужеством и упрямством. «Все равно я ему не уступлю», — твердила она себе, хотя почти не представляла, в чем именно она готовилась не уступать ему.

— Преступницей я себя считать не могу, а честным человеком меня здесь никто не признает. Значит, я — никто, вернее — ничто.

— Ну, это, знаете ли, пустые разговоры. Человек не может быть никем. И вам стоит об этом подумать. Когда вы — сами для себя, а не для меня — понимаете? — определите, кто же вы сейчас, у вас все сразу станет на свои места. Может быть, тогда и свои слова о «сброде» возьмете обратно. Кстати, как вы думаете, когда они стали «сбродом»? Пусть это будет условным названием… Люди эти пришли сюда к нам с воли, где находились среди честных и порядочных граждан. Что же они, как только переступили ворота лагеря, так сразу и стали сбродом?

— Нет, конечно, — неуверенно проговорила Марина. — Ведь осуждены они были до того, как попали сюда.

Белоненко встал и, заложив руки за ремень гимнастерки, стал прохаживаться по тесному кабинету. «У него хорошая спортивная фигура, — неожиданно подумала Марина и тут же с досадой остановила себя: — Уместно ли это сейчас?».

— Следовательно, — размеренным тоном продолжал Белоненко, — тем, что вы называете сбродом, они стали еще на свободе?

Марина молчала. В словах его она чувствовала какой-то подвох и почти не ошиблась.

— Так как же все мы допустили, чтобы они стали сбродом? И я, и вы, и многие другие?

— Мне уже два раза сегодня задавали такой вопрос, — сказала она. — Примерно такой… Но я не могу на него ответить. — Она прямо посмотрела на Белоненко. — я никогда об этом не задумывалась. Мне казалось, что у нас есть специально уполномоченные на то люди, чтобы заниматься вопросами преступности.

— Плохо… — Он остановился, задумчиво глядя на нее.

— Может быть, это и плохо, — согласилась Марина, — но я так думала.

— Плохо, что так думают многие, — сказал он. — Если бы думали иначе — у нас уже не было бы преступности.

«Он прав, — не могла не согласиться Марина, забыв об „обороне“, о непременном желании противоречить ему. — Прав, хотя я и не виновата…».

— Но я не виновата, — сказала она вслух. — Я как-то не думала об этом.

— А теперь? — живо отозвался он.

— Кажется, теперь мне придется подумать…

— Значит, — он пытливо взглянул на нее, — значит, вы теперь не будете отказываться от работы с несовершеннолетними? Повторяю — они у нас долго не задержатся, но даже на одну неделю их нельзя предоставить самим себе. Они должны начать работу, как только перейдут из карантинного барака. Считаю, что у вас есть все возможности для выполнения моего предложения.

Он вернулся к тому вопросу, который задал ей, когда она пришла в кабинет. И теперь она уже

не сможет упрямо твердить: нет, нет! Но эти «малолетки»… Разве можно заставить их работать?..

— Гражданин начальник, я не справлюсь… — упавшим голосом проговорила она.

— Вы уже сейчас знаете, что не справитесь? — удивился он.

— Мне так кажется…

— Конечно, сразу у вас ничего не получится, — уверенно сказал он. — Даже больше — вы будете просить меня освободить вас от бригады. Но я не освобожу. Это говорю вам заранее.

— Я попробую…

— Нет! — жестко сказал он. — Пробовать вы не будете. Вы сразу начнете работать. И пока они будут находиться в моем распоряжении, я не освобожу вас от обязанностей бригадира. А пробовать нечего. Это не кролики, чтобы производить опыты. Сегодня — один бригадир, завтра — другой.

— Но если у меня ничего не получится! — в отчаянии воскликнула Марина. — Ведь тогда вы сами будете вызывать меня к себе и, как здесь говорят, крутить хвоста!

— Я буду помогать вам, — мягко сказал он и сел рядом на стул. — Я — вам, а вы — мне, то есть нам… Это будет очень трудная задача и очень тяжелая работа, Воронова. Но если вы раз и навсегда определите, кто вы сейчас, то… я верю, что все будет хорошо.

Он слегка коснулся рукой ее плеча, и это мягкое прикосновение обрадовало и успокоило ее. «Он умный и хороший, — тепло подумала Марина. — Как хорошо, что я попала к нему на лагпункт!» И тут она вспомнила Лизу Гайду, случайную свою попутчицу, когда Марину везли с пересыльного лагпункта на швейный.

— Вы знаете Лизу Гайду? — неожиданно для себя спросила она Белоненко. Он уже убрал руку с ее плеча и стоял рядом, свертывая из газетной бумаги папиросу.

— Знаю, и очень хорошо. Но почему вы вспомнили о ней? — Он чиркнул зажигалкой и закурил. — Ведь никакой связи с нашим разговором… — он засмеялся. — А еще женщины обижаются, когда их обвиняют в нелогичности!

— Связь есть, и прямая, — немного помедлив, ответила Марина. — Лиза Гайда рассказывала мне о вас.

Глаза Белоненко весело блеснули.

— Ай да Лиза! Вот это дипломат! Представьте — мне она рассказывала о вас. Признаюсь, что это по ее настоятельной просьбе я вызвал вас к себе спецнарядом.

— Да?..

— Она сказала мне, что если вы весь срок будете находиться на швейном…

— Нет! — прервала его Марина. — Дело не в лагпункте, а в его начальнике… Она Кривцова терпеть не может! Она говорила, что он способен в течение трех месяцев превратить живого человека в автоматический придаток к машине. Скажите, гражданин начальник, разве это действительно заслуга — выжать из человека душу и превратить его в сухую губку?

И опять Марине показалось, что на лице его мелькнуло какое-то облачко, затуманив блеск глаз и потушив улыбку.

— Я вам сейчас не буду отвечать на этот вопрос, — сказал он. — Потому что, если я скажу «да», это будет неправдой, а если скажу «нет», то вы не поверите.

— Лиза Гайда говорила о полковнике Тупинцеве, замначальника Управления, — настойчиво глядя на него, сказала Марина. — И я от других слышала, что его называют унтером Пришибеевым. И еще я знаю… — Марина перевела дыхание, но решила выговориться до конца, — еще мне говорили, что полковник Тупинцев вас не любит.